Интересно, а Ирка сейчас о чем думает?..
Тоня прикорнула узкой ящеркой за спиной Глеба...
Ах, да! Надо включаться.
- В самом Имени Божьем заложен знак будущего рас-пятия на кресте...
Сеанс не терял накала до утра, когда на веранду вышел голопузый Санька, воззрился на гостя:
- Здравствуй, дядя Волос!
Мы очнулись. Мы хохотали до слез, до колик, мы об-нимали друг друга, словно не виделись сто лет.
- Ну, значит, пора, - заключил Глеб вполне, кстати, обыденно и потрусил в сортир.
Наваждение слетело. Вот тут-то изощренные философы и задали ему перцу. Юрий Савельевич потянул руку:
- Очень рад, что Вам удалось опростаться.
Тоня выпорхнула на защиту:
- Не надо так. Это Глеб от стеснения.
- Боже, сколько бы он навалил, если б еще не стеснялся!
Оказалось, что "ученое собрание" вынесло довольно из "доклада", чтобы развернуть содержательную беседу.
Глеб никак не мог понять, почему он вдруг превратился в ограниченного ученика-зубрилу.
Лучше всех, как всегда, сказала Полина Георгиевна:
- Глеб, мне кажется, что вы хороший человек, несмотря на фантастическую эрудицию. Только поэтому я Вам говорю совсем просто и прямо, - умный человек уважает собеседника. И чем больше хочет до него донести, тем больше любит.
У Тони улыбка впервые разъехалась широко, обнажив сверкающие камешки зубов. Потом они шушукались с Полиной наедине, и до меня долетело:
- Бывает просто хороший человек и человек, который старается сделать хорошо другому. Вы как раз такая пара. Бери его в мужья, девочка. Его нужно нянчить. Ты сможешь.
Похоже, Тоня выпорхнула из своего кокона. Похоже, она еще раньше сама догадалась, и тогда только привезла к нам своего Глеба. В ней появилась безмятежность, которая бывает, когда человек узнает свою предназначенность.
В последний день перед отъездом Злотников пригласил нас на вернисаж. Возле своей лачуги он расставил картины прямо в песок, прислонив к кустикам. На почетном месте, на раскладном стульчике сидит маститый старик, искусствовед из Эрмитажа. Юра волнуется. У меня захватывает дух. А ведь я помогала Юре таскать подрамники и видела каждое полотно...
- Это грандиозно, старик! - выкрикивает кто-то голосом Павла Гольдштейна, - это уж обычно, если не достает слов, пользуются темпераментом Гольдштейна.
Старый искусствовед поднимается, подходит к Юре и целует его в голову.
И все позволяют себе заговорить, загалдеть, что-то о композиции, о необыкновенных сочетаниях красок, о гениальности,...
- Вот тебе и мандала, - шепчет Тоня Глебу, - кажется, я начинаю понимать деда...
Шум прибоя сносит, сносит голоса...
Я стою и смотрю на Юрины горизонты, ритмическое ды-хание моря строится в органное звучание, и это возвышенное слияние с Миром, наверное, и есть Вечность...
- А что нам скажет Ира? Почему она все время молчит? - Юра уже благодушен и забавляется.
- Ну я, конечно, ничего не понимаю, но здорово! - вы-паливает Ирка и вдруг добавляет:
- А тут по низу картины песок налип...
61. Встреча
... В-встреча бы-ла-а для обо-их слу-ча-й-ною...,
он играл на фортепьяно и пел, и смотрел на меня со значением. Вскидывал кисти высоко, так что пальцы повисали паузами, и с них бемолями стекала музыка. То есть он производил, совершал впечатление, романси-ировал. Конечно, и под Вертинского:
- ... Ждать всю жи-изнь и не! дож-жда-ть-ся встре-чи...,
припадал, надломившись к клавиатуре, распластывал руки, и они в оперении черно-белых пластин да в обманном свете свечей казались крылами, ах, ты, Боже мой!..
Ну и, понятно, их поколению, превосходящему наше лет на пять, никак уже не обойтись без флера "старых стиляг", - он ударно "лабает на фно"... И я почти узнаю его... Аркадий, наверное, среди бывших "чуваков" - Адик. Оказывается, мы учились в одной школе, из которой меня вовремя выгнали, "уберегли от встречи"...
Я тоже смотрю на него со смутным интересом. Тогда, в неустойчивом отрочестве, я бы в него обязательно влю-билась, в такого вальяжного, вкрадчивого, порочного. А он бы мною пренебрег, или того хуже, поступил бы со мною как подонок, как, по слухам, и поступал, за что и отсидел пару лет. Теперь это подмухлевывается под диссидентство с благодушного согласия нашей снисходительной, приятной, интеллигентной компании, в которую я нечаянно попала.
Он вовсе не умалчивает о своих тюремных передрягах, напротив, играет невольника чести, обволакивая под-робности томи-ительными печа-алями, и плачет...
(интересно, на новенькую? или на "потерпевшую от злой системы"?)
... и протягивает бокал хрустального вина, норовя коснуться тон-кими паль-цами:
- Давайте пропьем нашу паскудную жизнь!
И я его даже жалею, такого обаятельно порочного, уже заметно старого красавца, известного в кругах фармаколога. Какой-то мне вспоминается юношеский разговор вокруг неотвратимости греха и условности наказания, и странное чувство, будто те жаркие переживания предрекли в будущем встречу именно с этим человеком, более подлинным тогда.., а теперь, в общем-то, пустую встречу. Однако разбередил меня своим музицированием.
... Встре-ча бы-ла-а...
