Долго ещё препирался Фёдор с двумя деревенскими кумушками, заладившими, что старуху нужно было хоронить по-человечески – на сухом дальнем кладбище. Но что они могли сделать против Феди, твёрдо вбившего себе в голову, что больше он никак угождать своей бабке не будет. И так всю жизнь провёл, мотаясь к ней в Порубы, как на работу. То ей лекарства привези – от сердца, то сахара мешок – закончился, то чайник новый – прежний сгорел. И стоило воспротивиться, либо сослаться на занятость на работе – всё, в старуху вселялся настоящий демон. Она начинала скулить, плакать и выть, жаловаться на сердечную боль, либо угрожать пойти, да повеситься, раз всем она так безразлична! Федя сжимал зубы и снова ехал в Порубы. Раньше его об этом просила добросердечная мать, а, как она истаяла от болезни, Фёдору стали звонить соседи по деревне. Езжай, мол, внук к бабке, а то кому же ещё, кроме тебя, за ней ухаживать! Уважь старость!
Бабка была живуча как клещ. Недаром ходили сплетни, что она сосала жизнь из семьи – потому мать Феди заболела и умерла, потому и отец раньше срока ушёл в мир иной, а все дальние родственники разбежались, как тараканы, попрятавшись в самых дальних уголках страны. Фёдор годами надеялся, что сердце старухи скоро остановится и избавит его от этого бремени. И вот этот день настал.
Когда две соседки, ропща и причитая, в конечном счёте убрались из дома, Федя долго стоял над открытым гробом, вглядываясь в черты лица Раисы. Больше в них не было прежней склочности, затаённой злобы на весь белый свет и эдакой скрытой гадливости.
– Наконец-то я узнаю, что такое покой… – проворчал себе под нос Фёдор. – Наконец-то ты сгинешь из моей жизни, как кошмарный сон, проклятая старуха. С детства тебя терпеть не мог.
Взявшись за крышку, Федя сноровисто закрыл и заколотил гроб. После он позвал одного из местных мужиков, дал ему на водку, и вдвоём им удалось погрузить гроб на крышу машины, крепко обвязав ремнями. Мужичок, опухший и угрюмый, не удержался от замечания:
– Что ж ты, браток, повезёшь её, Раиску, как мешок картошки, что ли? Она недовольна была бы.
– Ну ты ещё поучи меня, – погрозил кулаком Федя и запрыгнул в машину.
Старый погост был на выезде из деревни, на берегу у полноводной речки, носившей гордое название Чертянка. Характер у неё был вздорный и непредсказуемый, отсюда и Чертянка. Деревянная ограда погоста давно покосилась и местами отсутствовала, на могилах и возле крестов ещё лежал грязный нерастаявший снег, который скоро обещал превратиться в лужи.
Недалеко, возле редкой лесной поросли, Федя разглядел одинокую избушку бывшего могильщика Василия. Бородатый дед с крепкими мозолистыми руками встретил его на пороге дома и недовольно поглядел на гроб, пристёгнутый к крыше машины.
– …Не положено! Не стану и всё тут! – заупрямился старик, стоило Феде попросить выделить место для покойницы. – Не хоронят на погосте! Слышишь ты, дубина? Никого не хоронят тут больше! Не сегодня завтра Чертянка разольётся, опять все могилы в воде стоять будут! Нельзя!
Переговоры длились долго. Федя предлагал ящик водки – Василий посылал его ко всем чертям. Федя стал пихать старику часть похоронных денег, но не помогло и это. Дед сжимал кулаки и угрожал взяться за вилы, если Федя прямо сейчас не увезёт покойницу в Вешнянки, где ей точно найдётся место. Федя сурово пообещал уехать немедленно и бросить гроб прямо здесь, у порога дома. И только тогда Василий в сердцах плюнул и согласился, лишь бы от него отстали.
– Плохо ты это удумал. О себе одном печёшься, о других совсем не заботишься!
