— О! Вы не сможете от него оторваться! — воскликнул подавальщик, и, обойдя Анастасию с другой стороны, продолжил приоткрывать кулинарные премудрости: — Филе слабосолёной селёдочки нарезают кубиками небольшого размера. Такими же кусочками режут маринованные огурчики, крошат лук. Свёклу, морковь, картофель пекут в духовке. Варят яйца. По готовности чистят и овощи, и яйца. Всё нарезают кубиками. Яблоки очищают от кожуры нарезают квадратиками и сбрызгивают лимонным соком. Всё хорошенько перемешивается. Заправка простая и в то же время самая изысканная — сметана и зернистая горчица.
— Хорошо. Принесите мне такой салат.
— Что ещё?
— Мне хватит.
— А что, мадам, будет пить? Может, вино? Красное или белое? Сухое? Или шампанское?
— Сухое белое.
— Тогда возьмите бутылочку «Шато Латур».
— Но это много… — смутилась Анастасия, — и, наверное, дорого…
— Послушайте, любезный, — вмешался Ардашев. — Несите бутылку «Шато Латур» и «Смирновскую». Лосось и этот салат принесите и мне тоже. Кроме того, нам ещё понадобятся: грузди солёные, паюсная икра, рулеты из щуки, угорь маринованный, заливное из осетрины и свежие овощи — всё это для двоих.
— А десерт?
— Мороженное, пирожные — самые нежные и два кофе по-арабски.
— Простите, — смутился официант, — но мы не готовим по-арабски.
— Я так и думал, — рассмеялся Ардашев. — А по-турецки на молоке?
— К сожалению, тоже не подаём. Можем просто по-турецки.
— Ладно. Сделайте, хоть так.
Ресторанный слуга удалился.
За фортепьяно появился музыкант, и на сцену вышел невысокого роста певец. Прозвучало несколько вступительных аккордов и полилась песня:
Видя, как загрустила Варнавская, Ардашев покачал головой и сказал:
— Ну да, нам сегодня не хватает только темы отравления.
— Нет-нет, эта песня, как раз, напоминает спокойные времена. Я слышала её в тринадцатом году. Папа принёс пластинку. Мы жили в доходном доме на Каменноостровском проспекте в Петербурге. У нас тогда был граммофон. Но то была совсем другая жизнь.
— Я не спрашиваю, что привело вас в Ревель. Вероятно, у всех нас одна общая трагедия.
— Папу и маму убили пьяные солдаты в восемнадцатом году. Они ворвались в нашу квартиру и начали проводить обыск. Папа потребовал у них мандат. Тогда один из них в него выстрелил, а маму, как нежелательного свидетеля, закололи штыками. Из квартиры вынесли всё, что было можно, а что нельзя — поломали. Меня не было дома. Я ходила на рынок менять вещи на крупу. А когда вернулась, то долго не могла прийти в себя. Часть ценностей осталась в тайнике. Похоронив родителей, я поняла, что надо бежать из России, и как можно скорее. Сосед по парадному — бывший чиновник акцизного ведомства — помог мне перебраться в Ямбурге через границу. А вот ему не удалось, был арестован чекистами. Когда я приехала в Ревель, то поняла, что у меня неважные документы и попалась на удочку мошенника.
Официант принёс заказанные блюда, откупорил и разлил вино, и водку.
— Позвольте выпить за ваше счастье, Анастасия Павловна. Вам много пришлось пережить, и хочется надеяться, что всем бедам должен наступить конец.
— Благодарю вас, Клим Пантелеевич.
За едой и напитками время текло незаметно. На смену певцу вышла певица. В ресторане собиралась преимущественно русская публика, и потому со сцены текли задушевные романсы на стихи Кольцова, Тютчева, Блока.
— А вы в Ревель надолго? — поинтересовалась Варнавская.
— Планировал на несколько дней, но теперь, судя по всему, придётся задержаться.
— Тогда я могла бы показать вам местные достопримечательности. До большевистского переворота я давала частные уроки живописи, потом окончила Педагогические курсы при Императорской Академии художеств. Я люблю искусство, и в Ревеле есть, что посмотреть. Но, как я поняла, из ваших слов, сказанных в полицейском автомобиле, вы довольно неплохо разбираетесь в его истории, коли упомянули об арабском путешественнике… забыла его имя.
