Могущество Ничто полностью

Мысль о чуде заставила его вспомнить о странном видении, из-за которого он сбежал из монастыря Абсолютного Покоя. Он видел, как «вошел» в картину на стене, смешался в группой всадников, а затем видел, как его двойник удалялся вглубь пейзажа. Неужели чародей-Настоятель, по приказу которого Мунпа предавался созерцанию фресок, в самом деле поместил его на одну из картин, откуда ему удалось удрать, или же эта сцена была указанием, образным выражением адресованного ему приказа? Адресованного кем? Его Учителем-гомченом? Призывавшей его бирюзой? Что он должен был делать? Снова собираться в путь? Но куда идти?

Мунпа разрывался между этими призывами к действию, не позволявшими ему до конца понять, какого рода действие от него требовалось, и своими естественными потребностями, побуждавшими его спокойно заниматься повседневными делами, не требовавшими никакого умственного напряжения. У тибетца не укладывалось в голове, что он мог бы всю жизнь оставаться помощником хозяина постоялого двора, но он продолжал влачить в караван-сарае жалкое растительное существование, хорошо питаться и не только не тратил свои скромные сбережения, но и откладывал немного денег…

Между тем вожделенный «знак», призванный указать дрокпа, что он должен предпринять, был где-то рядом и, казалось, только ждал подходящего случая, чтобы проявиться.

Этот случай не заставил себя ждать, или точнее Мунпа якобы распознал «знак» в одном весьма заурядном происшествии. Покончив с делами, купцы из Кашгара объявили о своем отъезде. Они предложили Мунпа сопровождать их в качестве одного из погонщиков мулов.

— Ты понадобишься нам не до конца пути, — сказал глава каравана. — У нас найдутся помощники по дороге. Тебе придется ехать до Ганьду или, может быть, до Сиду[61].

Услышав эти названия, дрокпа вздрогнул. Обитатели Цо Ньонпо часто рассказывают о Ганьду и Сиду. Эти далекие города отнюдь не являются для них сказочными или недоступными. Правда, лишь немногие дрокпа посещали их. Особенно запомнилось пастухам то, что в Сиду не только вся домашняя утварь — тарелки, чашки, котелки, ведра — сделаны из камня, но и дома с мебелью: кангами, столами, стульями п т. д. Хорошо еще, если в этой небылице, разносимой из стойбища в стойбище, не фигурируют каменные растения и животные[62].

Естественно, Мунпа слышал о Ганьду и Сиду. Туда ездили важные купцы: Лобзанг мог об этом проведать и подумать, что ему удастся найти среди этих богатых торговцев покупателя для бирюзы. Кроме того, мошенник, должно быть, решил, что в этих отдаленных городах он будет в большей безопасности. Никто не смог бы его там узнать. Да, скорее всего, Лобзанг, совершив преступление, отправился в Ганьду или Сиду…

Итак, Мунпа был явлен «знак», и он вознамерился ему поверить, надеясь или даже будучи уверенным в том, что чудо не за горами: он встретит его в пути.

Таким образом тибетец присоединился к торговцам из Кашгара.

Караван был внушительным: он состоял из длинной вереницы верблюдов и множества мулов. В работе не было недостатка по вечерам, когда путники приходили па постоялый двор и устраивались там на ночлег, а также наутро, когда они снова двигались дальше. Вскоре глава каравана приказал погонщикам не спать по ночам. Говорили, что по дорогам, которыми они следовали, бродят разбойники, а дворы постоялых дворов были недостаточно хорошо огорожены. Следовало быть начеку: погонщики мулов и верблюдов держали оружие под рукой.

Караван двигался медленно, вынужденный приноравливаться к поступи верблюдов. Спутники Мунпа болтали между собой на одном из тюркских диалектов, которого он не знал. Таким образом, ничто не отвлекало дрокпа в пути от созерцания картин природы и размышлений.

Торговцы задержались на два дня в Ганьду, чтобы восстановить силы для дальнейшего путешествия. Настоящего путешествия, говорили они Мунпа. Они находились в преддверии пустыни Гоби.

Дрокпа из степных просторов смотрел с удивлением на этот песчаный край, вглубь которого он продвигался день ото дня. Сперва растительность стала скудной, а затем и вовсе исчезла. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась желтая или черноватая земля. Порой порывы ветра приносили плотные облака желтоватого песка; они надвигались от линии горизонта, подобно ожившей стене, и обрушивались на караван, больно стегая людей и животных, окутывая их густой пеленой, из-за которого дорога исчезала из вида. Ослепшим задыхающимся путникам тем не менее приходилось бросаться к мулам; эти не столь спокойные, как верблюды, животные начинали метаться, сбрасывали с себя поклажу и разбегались в разные стороны.

Вода на постоялых дворах была зловонной и горькой, а холод становился невыносимым даже для пастуха из Цо Ньонпо.

Вдоль дороги, чуть поодаль от обочины, высились сторожевые башни. Некоторые из них разрушались, так же как длинный пояс обвалившихся в некоторых местах стен, видневшихся вдали.

— Великая Стена, — ответил один из погонщиков мулов, когда Мунпа спросил, что это за стена, протянувшаяся через пустыню.