Это вообще настолько невозможно, не представимо было, даже без учета того, что там, где я провел несколько интересных лет жизни, за такое сильно наказывали и под шконку загоняли, что я и не думал о том, что мать мелкого может говорить правду.
Нет, мне надо было узнать, какого хера она придумала эту ересь. Кто ее надоумил?
Кто захотел меня подставить таким тупым способом.
В конце концов, даже если она решит повопить об этом на весь город, то… У нас не Америка, а я не Трамп, чтоб за слова какой-то дурной бабы в суде ответ держать…
Конечно, перед пацанами неудобно было бы, пришлось делать телодвижения, чтоб это все опротестовать. Отвлекаться от проекта… Может, на то и расчет? Отвлечь меня?
Правда, мамаша очень скоро призналась, что все придумала для того, чтоб сыночка папку посильнее возненавидел… Зачем-то.
Я, честно, так и не понял, зачем.
Обидел я ее тогда, десять лет назад… То ли прогнал из кровати, то ли, наоборот, не прогнал… Кто его знает?
Бабы… Странные существа.
Не зря я их в жизнь свою не пускаю.
Не пускал…
Пока я разговаривал с матерью пацана, Серый прошелся по халупе, собирая доки и кое-какой биоматериал для теста.
Потому что, если проверять, то до конца.
Баба, поняв, что я никак не проникся ее трагедией, снова принялась проклинать меня, развалившись на грязных простынях, а я думал о том, что, наверно, хорошо, что я в детдоме рос. А не в этом вот всем. Потому что неизвестно, кем бы я стал, если б остался там, откуда меня забрали после гибели родителей…
А там местечко было похуже, чем это. И тараканов побольше, да.
Уяснив, что здесь, кроме проклятий, больше ничего не дождусь, я скомандовал Серому сваливать.
В любом случае, сначала я выясню, реально ли это мой сын, а потом уже буду собирать этот гребаный пазл.
Девка Аня ожидаемо удивилась. Она, наверно, ждала, что я тут сейчас финальчик “Ищу тебя” устрою, со всеми положенными девайсами: объятиями, поцелуями и “как долго я тебя искал”-ами.
Вероятно, именно это развитие событий и было описано в ее сценарии.
Но я всю жизнь любил ломать чужие сценарии.
И вот сейчас, глядя на смутно белеющую за стеклянной дверью тонкую длинноногую фигурку, я думаю о том, что этот сценарий я не смогу сломать.
Сыграю так, как хочется им.
Ей.
Но прежде в глаза посмотрю.
Напоследок.
— Мужик, — снова отвлекает меня от болезненного всматривания в мутное непрозрачное стекло душевой сидящий на кровати в позе застигнутой родителями невинной барышни в момент растления круглопузый покоритель провинциальных чиновниц, — давай договоримся…
Я молчу.
И не смотрю на него.
Вот Аня выйдет, я ей в глаза загляну… И тут уже в зависимости от того, что именно там увижу.
Понятно, что герой-любовник одной отбитой ладонью не отделается в любом случае, но много зависит и от другой стороны…
Вдруг, это любовь, а? В таком случае министерство со своим сотрудником простится навсегда. Я им просто землю удобрю. У нас тут, в провинции, земли много. Плодородной. На всех московских чиновников хватит и еще на заграничных останется.
А Аню…
Моргаю, убирая с глаз мутную пелену, сжимаю губы сильнее.
И понимаю со всей четкостью, которая в этот момент кристальная, прозрачная: ничего я ей не сделаю. Никогда. Ни за что. Она… Это она.
Но это не значит, что я позволю еще… Что позволю.
Дверь душевой открывается, и в облаке пара появляется голая худощавая фигурка.
Невысокая, стройная, с короткими, торчащими в разные стороны, светлыми волосами.
У меня в этот момент словно кулак в груди сжимается. Так больно! Едва сдерживаюсь, чтоб не заорать.
Щурюсь, сминая сигарету в кулаке, туша ее о ладонь и вообще не чувствуя боли.
Потому что это не боль. Реальная боль — она другая. Другого уровня.
Когда-то я думал, что знаю все о градациях боли.
Я ошибался. Опять.
Перед глазами плывет картинка, и, наверно, это хорошо, что я не вижу Аню во всей четкости. Спасение. Для них.
Напряжение во всем теле доходит до максимума, еще чуть-чуть, и я в камень превращусь, реально!
Неосознанно подаюсь вперед, сжимая кулаки добела…
И в этот момент слышу хриплый прокуренный голос:
— На двоих не договаривались! Доплачивай!
