Напившись чаю, она ушла в темную без окон комнату, где хранились чемоданы и разное старье в двух шкафах. Присев на корточки, она открыла нижний ящик первого из шкафов и из-под груды шелковых обрезков достала то самое ценное, что имела в жизни. Старый альбом коричневой кожи, в котором была фотография мастера, книжка сберегательной кассы со вкладом в девять тысяч рублей, засохшие распластанные розы между листками папиросной бумаги и часть тетради в целый лист с обгоревшими нижними краями.
Немногое было у Маргариты Николаевны, но что-то все-таки было. Перейдя в спальню к себе, Маргарита установила фотографию вертикально на трюмо, подняла штору и просидела около часа, держа на коленях испорченную огнем тетрадь, перебирая листы, перечитывая то, в чем после сожжения не было ни начала, ни конца.
«…Гроза гнула и ломала гранатовые деревья в саду, трепала розовые кусты, и в колоннаду влетали тучи водяной пыли. Фонтана не было слышно, все звуки сожрала гроза, обрушившаяся на Ершалаим…»
Дальше не было ничего. Огонь добрался до верху почти послед ней страницы и сожрал слова. Дальше ничего нет, кроме неровной угольной бахромы, а оборот предыдущей страницы желт.
Утирая слезы, Маргарита Николаевна оставила тетрадь, локти положила на трюмо и, отражаясь в трехстворчатом зеркале, сидела, не спуская глаз с фотографии. Потом слезы высохли. Маргарита сложила свое имущество аккуратно, и через несколько минут оно скрылось под шелковыми тряпками, и со звоном закрылся замок.
Маргарита надевала в передней пальто, чтобы идти гулять.
Тут ее задержала домработница Наташа. Осведомившись о том, что сделать на второе, и получив ответ, что это безразлично, Наташа, чтобы развлечь себя, вступила с хозяйкой в разговор и рассказала ей бог знает что, вроде того, что вчера в театре фокусник такие фокусы показывал, что все ахнули. Духи раздавал всем по два флакона и чулки, а потом ночью вся публика вышла — и, хвать, все голые оказались!
Маргарита Николаевна села на стул под зеркалом в передней и захохотала.
— Наташа! Ну как вам не стыдно,— говорила Маргарита Николаевна,— черт знает что врут в очередях, а вы верите!
Наташа залилась румянцем и заговорила с большим жаром, что ничего не врут, а сегодня в гастрономе на Арбате Даша своими глазами видела гражданку босую. Глаза вылупленные! Все на ней надето, а чулок и туфель нету!
— Так и ходит?
— Так и ходит! — вскрикивала Наташа, красная оттого, что ей не верят.— Да вчера, Маргарита Николаевна, милиция человек сто ночью забрала. Гражданки в одних панталонах бегают по Садовой, страшно волнуются…
— Ах, какая врунья Дарья! — заметила Маргарита Николаевна.— Я давно уж за ней замечала!
Смешной разговор закончился приятным сюрпризом для Наташи. Маргарита Николаевна пошла в спальню и вышла оттуда, держа в руках пару чулок и флакон одеколона. Сказав Наташе, что она тоже хочет показать фокус, Маргарита Николаевна подарила и чулки, и склянку миловидной домработнице, но просила ее не бегать в одних панталонах по Садовой.
И хозяйка, и прислуга расстались в самом приятном расположении духа. Выйдя на Арбат, Маргарита Николаевна села в троллейбус и поехала в центр города.
Откинувшись на спинку мягкого и удобного сиденья, Маргарита, по-прежнему не выходя из своего приподнятого настроения, которое еще разрасталось от шума и движения на залитых солнцем улицах, то думала о своем, то прислушивалась к тому, о чем шепчутся двое граждан, сидящих впереди.
А те, изредка оборачиваясь с опаской, не слышит ли кто, перешептывались о какой-то ерунде. Здоровенный, мясистый, с бойкими свиными глазками, сидящий у окна, говорил маленькому соседу в кепке на давно не стриженной и неопрятной голове о том, что пришлось закрыть гроб черным покрывалом…
— Не может быть! — шептал маленький.— Ведь это что-то неслыханное… А что же Поплавский предпринял?..
Среди ровного гудения троллейбуса слышались слова: «Ночью… Поплавский… гроб… венки… уголовный розыск… скандал… ну, прямо мистика!»
Когда уже проезжали мимо Манежа, Маргарита составила из этих кусочков нечто сравнительно связное. Граждане шептались о том, что у покойника (а какого — нельзя было понять) ночью из гроба украли голову! И что из-за этого вот какой-то Поплавский и волнуется теперь… Эти, что шепчутся, тоже имеют какое-то отношение к обокраденному покойнику, «цветы… поспеть… в три?», но косвенное, и не то сочувствуют неизвестному Поплавскому, которому свалилась на голову докука с этой головой, не то злорадствуют… и вообще треплются. «Ну и личики, хороши! Ах, хороши личики!» — думала озлобившаяся на мир несчастная Маргарита, всматриваясь в два потных носа, как бы клюющие друг друга. Личики, правда, были посредственные.