— Без драм, без драм,— сухо отозвался Азазелло,— в мое положение тоже нужно входить. Надавать администратору по морде в уборной или выставить дядю с лестницы — это просто и прямая моя специальность, но разговаривать с влюбленными женщинами — слуга покорный! Ну-с, еще раз попрошу внимания, а также прошу не высказывать никакого удивления, так как сейчас будет самое главное.
Приведенная в состояние полной покорности, Маргарита жадно смотрела в глаза таинственному собеседнику.
— Первым долгом о губной помаде,— озабоченно заговорил он и указал на губы Маргариты,— эту дрянь,— он указал на сумку,— выбросить ко всем чертям.
Маргарита торопливо открыла сумку.
— Потом, потом,— морщась, сказал Азазелло. Маргарита закрыла сумку.
— Потрудитесь получить,— предложил Азазелло и вытащил из карманчика золотой продолговатый футлярчик, причем Маргарита увидела, что из карманчика пиджака у Азазелло торчит куриная обглоданная кость.
Ничему уже не удивляясь, Маргарита приняла футлярчик.
— Засим это…— тут Азазелло вытащил и вручил Маргарите плоскую, круглую и тоже несомненно золотую коробочку.— Здесь крем… Вы порядочно постарели за последние полтора года, бедная Маргарита Николаевна!
«Рыжая грубая сволочь!» — вспыхнув, подумала Маргарита, но вслух ничего не осмелилась сказать.
— Прячьте, прячьте,— приказал Азазелло,— а то глазеют на нас прохожие. Ровно в половину десятого вечером сегодня потрудитесь, раздевшись догола, намазать губы помадой, а все тело, начиная с лица и до пальцев ног, натереть этим кремом. Это непременно. Затем можете одеться во что хотите, как хотите — это не важно. Делайте что хотите — это тоже не важно. Но ждите, ждите, не отходя от телефона. Я позвоню вам в десять и все, что нужно, скажу. Вам ни о чем не придется заботиться. Вас доставят, вас отправят, вам не причинят никакого беспокойства. Понятно?
Азазелло поднялся со скамьи и глянул вверх, ища солнце. Поднялась и Маргарита. Крепко сжимая в руках сумку, она сказала торжественно:
— Вещи эти чистого золота…
— Да уж конечно, не самоварной меди, как ваш футляр,— сказал наглый Азазелло.
— Да, да… Я прекрасно понимаю, что меня подкупают,— продолжала Маргарита,— и тянут в какую-то темную историю. Но я иду на все! Из-за него иду! Потому что ни на что больше у меня нет надежд. Хочу вам только сказать, что если вы меня погубите, вам будет стыдно! Стыдно! Я погибаю из-за любви! — И, стукнув себя в грудь, Маргарита глянула на солнце.
— Отдайте обратно! — даже визгнул Азазелло.— Отдайте! И к чертям все это! Пусть Бегемота посылают!
— О, нет! — вскрикнула Маргарита, отпихивая руку Азазелло.— Согласна погибнуть! Не отдам!
— Ба! — вдруг заорал Азазелло, тыча пальцем по направлению к решетке сада.— Действительно оригинально!
Маргарита глянула туда, куда указывала рука в крахмальной старомодной манжете, и остолбенела. За решеткой топталась дама в одном белье. Она выкатывала сама на себя глаза, что-то шептала и приседала. Под Манежем тотчас залился свисток. Прохожие, открыв рты, глядели на раздетую.
«Что же это такое? — подумала Маргарита.— Стало быть, Наташа не врала?.. Вот денек!..»
Прохожие, сбежавшись к решетке, закрыли даму от Маргариты. Она обернулась к Азазелло и ахнула. Того не было возле нее. Можно было предположить, что в те несколько секунд, что Маргарита, отвернувшись, смотрела на раздетую, он растаял под солнцем в Александровском саду.
Маргарита, сломав замок сумки, заглянула в нее и радостно и облегченно ахнула. Золотые коробка и футляр были на месте.
Тогда Маргарита торопливо побежала из сада вон.
Вечер настал не жаркий, не душный, а редкий для Москвы — настоящий весенний, волнующий вечер.
Луна висела в чистом небе полная, разрисованная таинственным рисунком, и настолько залила сад, в котором был особняк, что отчетливо были видны кирпичики дорожки, ведущей к воротам. Липы, клены, акации разрисовали землю сложными переплетами пятен. Загадочные тени чередовались с полями зеленого света, разбросанными под деревьями.
Трехстворчатое окно в фонаре, открытое и задернутое шторой, светилось бешеным электрическим светом.
В комнате Маргариты Николаевны горели все лампы, какие только можно было зажечь. Под потолком люстра, на трюмо у зеркального триптиха два трехсвечия, два кенкета по бокам шкафа, ночная лампочка на столике у кровати.
Огни, и сами по себе яркие, да еще отражающиеся и в туалетных зеркалах и в зеркале шкафа, освещали полный беспорядок. На одеяле кровати лежали сорочки, чулки, белье. На полу валялись белье, только что снятое и сброшенное Маргаритой, и раздавленная в волнении каблуком коробка папирос. Туфли стояли на ночном столике рядом с недопитой чашкой кофе и пепельницей, полной окурков, на спинке стула висело черное платье. Все флаконы на туалете были открыты. В комнате носились волной запахи духов, к которым примешивался запах раскаленного утюга, тянущийся из комнаты Наташи.