— Кароши люблю… плохой нет,— мрачно говорил иностранец.
— Как же-с! — восторженно отвечал продавец.
Наши знакомые немного передвинулись в сторону, туда, где углом к рыбному подходил кондитерский и фруктовый прилавок.
— Жарко сегодня,— обратился Коровьев к молоденькой продавщице и у нее же осведомился: — Почем мандарины?
— Тридцать копеек кило,— ответила та презрительно.
— Все кусается,— вздохнув, заметил Коровьев,— э, эх…— Подумав, он пригласил спутника: — Кушай, Бегемот!
Толстяк примус сунул под мышку, взял из пирамиды верхний мандарин и тут же со шкурой сожрал его, а затем принялся за второй. Продавщицу обуял смертельный ужас.
— Вы с ума сошли! — вскричала она, белея.— Чек подавать! Чек! — и уронила конфетные щипцы.
— Душенька, милочка-красавица,— зашептал Коровьев, перегибаясь через прилавок и подмигивая продавщице,— не при валюте мы сегодня… Ну, что ты поделаешь! Но клянусь вам, в следующий же раз и уже никак не позже понедельника отдадим все чистоганом. Мы здесь недалеко… на Садовой.
Бегемот, проглотив третий мандарин, сунул лапу в хитрое сооружение из шоколадных плиток, выдернул одну нижнюю, отчего все рухнуло, и проглотил ее вместе с золотой оберткой.
Продавцы за рыбным прилавком как окаменели со своими ножами в руках, иностранец в сиреневом повернулся к грабителям, и тут обнаружилось, что Бегемот не прав: у сиреневого не не хватало чего-то в лице, а, наоборот, скорее было лишнее — висящие щеки и бегающие глазки.
Продавщица сделалась пунцовой и тоскливо прокричала на весь магазин:
— Палосич! Палосич!
Немногочисленная публика вся повернулась к безобразнику с примусом, подошли из ситцевого отделения, а Бегемот отошел от кондитерских соблазнов и запустил лапу в бочку с надписью «Сельдь керченская, отборная», вытащил парочку, их проглотил, выплюнув хвосты. Отчаянный крик:
— Палосич! — повторился, за рыбным прилавком гаркнул продавец в эспаньолке:
— Ты что же это делаешь, гад?!
Павел Иосифович уже спешил к месту действия. Это был представительный мужчина в белом, как хирург, и с карандашом, торчащим из кармашка. Видимо, Павел Иосифович был опытным и решительным человеком. Он вмиг оценил положение, все понял и махнул рукой вдаль, скомандовав:
— Свисти!
И, выскочив из дверей на шумный угол, швейцар залился зловещим свистом. Публика столпилась вокруг негодяев, и тогда вступил в дело Коровьев.
— Граждане! — вибрирующим тонким голосом прокричал он.— Что же это делается? Ась? Позвольте вас спросить! Бедный человек,— он указал на Бегемота, немедленно скроившего плаксивую физиономию,— бедный человек целый день починяет примуса, проголодался… Откуда ему взять валюту?
Павел Иосифович крикнул сурово:
— Ты это брось! — и махнул вдаль нетерпеливо. Трель у дверей загремела отчаяннее и веселей.
Но Коровьев, не смущаясь, продолжал:
— Откуда? Голодный он… Жарко еще… Ну, взял на пробу, горемыка, мандарин… И вся-то цена этому мандарину три копейки! И вот уж они свистят, как соловьи! А ему можно? А? — И тут Коровьев указал на сиреневого толстяка, у которого на лице выразилось сильнейшее неудовольствие и тревога.— Кто он такой? А? Откуда приехал? Зачем? Звали мы его, что ли? Конечно,— саркастически кривя рот, орал бывший регент,— он, видите ли, весь сиреневый, морду разнесло, он весь валютой набит… А нашему? А? Горько! Мне горько!
Вся эта глупая, нелепая, бестактная и, вероятно, политически вредная речь заставила гневно содрогнуться Павла Иосифовича, но, как это ни странно, в глазах столпившейся публики, и в очень многих глазах, вызвала… сочувствие!
А когда Бегемот, приложив грязный продранный рукав к глазу, воскликнул:
— Спасибо, друг, заступился за пострадавшего! — произошло чудо.
Приличнейший тихий старичок, одетый бедно, но чистенько, покупавший три миндальных пирожных, вдруг преобразился. Глаза его сверкнули боевым огнем, он побагровел, швырнул кулечек с пирожными на пол и крикнул:
— Правда! — детским голосом.
Затем он выхватил поднос, на котором были остатки погубленной Бегемотом шоколадной башни, взмахнул им и, сбив шляпу с толстяка, ударил его по голове сверху с воплем:
— У, саранча!
Прокатился такой звук, какой бывает, когда с грузовика сбрасывают листовое железо.
Толстяк, белея, повалился навзничь и сел в кадку с сельдью, выбив из нее фонтан селедочного рассола.
Второе чудо случилось тут же: сиреневый, провалившись в кадку, взмахнул желтыми ботинками и на чистом русском языке, без акцента, вскричал:
— Убивают! Милицию! Бандиты убивают!
Свист прекратился, в толпе покупателей мелькнули, приближаясь, два милицейских шлема.
Тогда Бегемот, как из шайки в бане окатывают лавку, окатил из примуса кондитерский прилавок бензином, и пламя ударило кверху и пошло жрать ленты на корзинах с фруктами.
С визгом кинулись бежать из-за прилавка продавщицы, и когда они выбежали, вспыхнули полотняные шторы на окнах, а на полу загорелся бензин.