Публика, с воем, визгом и криками, шарахнулась из кондитерского назад, смяв Павла Иосифовича и милиционеров, из-за рыбного гуськом с отточенными ножами рысью побежали к дверям черного хода. Сиреневый, выдравшись из кадки, весь в селедочном рассоле, перевалился через семгу и последовал за ними.
Зазвенели и посыпались стекла в выходных зеркальных дверях, а оба негодяя, и Коровьев, и обжора Бегемот, куда-то девались, а куда — неизвестно. Потом очевидцы рассказывали, что они взлетели вверх под потолок и там оба лопнули, как воздушные шары.
Не знаем — правда ли это.
Но знаем, что через минуту после этого они оба оказались на тротуаре бульвара, как раз у дома тетки Грибоедова.
Коровьев остановился у решетки и заговорил:
— Ба! Да ведь это писательский дом! Я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом! Обрати внимание, Бегемот: приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов.
— Как ананасы в оранжереях,— сказал Бегемот и, чтобы лучше полюбоваться на кремовый дом с колоннами через отделяющий его сад, влез на основание чугунной решетки.
— Совершенно верно,— согласился Коровьев,— и сладкая жуть подкатывается к сердцу, когда я подумаю, что, быть может, в этом доме сейчас зреет будущий автор «Дон Кихота», или «Фауста», или, черт побери, «Мертвых душ»! А?
— Страшно подумать,— подтвердил Бегемот.
— Да,— продолжал Коровьев,— удивительных вещей можно дождаться от этого дома, объединившего под своей кровлей несколько тысяч подвижников, решивших отдать свою жизнь на служение Мельпомены, Полигимнии и Талии! Возьмет кто-нибудь из них и ахнет «Ревизора» или «Онегина»!
— И очень просто,— подтвердил Бегемот.
— Да,— продолжал Коровьев и озабоченно поднял палец,— но! Если на эти нежные тепличные растения не нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не загниют! А это бывает с ананасами! Ой как бывает!
— Кстати,— осведомился Бегемот, щурясь через дыру в решетке.— Что они делают на веранде?
— Обедают,— сказал Коровьев,— добавлю к этому, дорогой мой, что здесь очень недурной и недорогой ресторан. А я, между тем, испытываю желание выпить большую ледяную кружку пива.
— И я тоже,— ответил Бегемот, и оба негодяя зашагали по асфальтовой дорожке под липами к веранде ресторана. Бледная и озабоченная гражданка в носочках, в белом беретике сидела на венском стуле у входа с угла на веранду. Перед нею на простом столе лежала толстая книга, в которую гражданка вписывала входящих в ресторан. Гражданка остановила входящих двух словами:
— Ваши удостоверения?..
Она с удивлением глядела на пенсне Коровьева и примус Бегемота, а также на его разорванный локоть.
— Я извиняюсь, какие удостоверения? — спросил Коровьев, удивляясь.
— Вы — писатели? — спросила гражданка.
— Безусловно,— с достоинством ответил Коровьев.
— Ваши удостоверения,— повторила гражданка.
— Прелесть моя…— начал нежно Коровьев.
— Я — не прелесть,— ответила гражданка.
— Это очень жаль,— разочарованно сказал Коровьев и продолжил: — Неужели для того, чтобы убедиться в том, что Достоевский — писатель, нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц «Преступления и наказания», и без всякого удостоверения вы сразу поймете, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! Как ты думаешь? — обратился он к Бегемоту.
— Пари держу, что не было,— ответил тот, ставя примус на стол рядом с книгой и вытирая рукавом пот на лбу.
— Вы — не Достоевский,— сказала гражданка, сбиваемая с толку болтовней Коровьева.
— Почем знать, почем знать,— ответил тот.
— Достоевский умер,— сказала гражданка, но неуверенно.
— Протестую,— горячо сказал Бегемот,— Достоевский бессмертен!
— Ваши удостоверения, граждане,— сказала гражданка.
— Помилуйте, это в конце концов смешно…— не сдавался Коровьев.— Вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся в моей голове? Или в этой голове? — И он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка лучше осмотрела ее.
— Пропустите, граждане! — нетерпеливо сказала она. Коровьев и Бегемот посторонились и пропустили какого-то писателя в сером костюме, в летней без галстуха белой рубашке, воротник которой лежал на воротнике пиджака, и с газетой под мышкой. Писатель приветливо кивнул гражданке и на ходу поставил в подставленной ему книге какую-то закорючку и проследовал на веранду за трельяж.
— Положение наше затруднительно,— сказал Коровьев Бегемоту,— нелепо, как быть…
Бегемот горько развел руками и надел кепку на круглую голову, поросшую чем-то очень похожим на кошачью шерсть.
И в тот момент негромко прозвучал над головой гражданки голос:
— Пропустите, Софья Павловна.
Гражданка с книгой изумилась; в зелени трельяжа возникла белая фрачная грудь и клинообразная борода флибустьера. Он приветливо глядел на двух сомнительных оборванцев, делая пригласительный жест.
Авторитет Арчибальда Арчибальдовича был слишком ощутимой вещью в ресторане, которым он заведовал.
Софья Павловна покорно спросила: