– Ага, – слабым голосом сказал Степа, – ну, пока.
– Скоро приедете? – спросил Римский.
– Через полчаса, – ответил Степа и, повесив трубку, сжал горя чую голову руками. Выходила какая-то скверная штука! У тридцати летнего Степы начинались какие-то странные провалы в памяти. Как же это так он забыл про двадцатитысячный контракт? Каким об разом начисто стерся в памяти иностранец? Однако дальше задер живаться в передней было неудобно, гость ждал в спальне. Степа со ставил такой план: скрыть всеми мерами от всех свою невероятную забывчивость, а сейчас первым долгом расспросить у иностранца хоть о том, что он, собственно, намерен сегодня на первом выступ лении показать в Степином Кабаре?
Степа двинулся по коридору к спальне, но, поравнявшись с две рью, ведущей в гостиную, вздрогнул и остановился. В громадном зеркале гостиной, давно не вытираемом ленивой Груней, мутно от разился какой-то странный субъект – длинный, как жердь, и в жо кейской шапчонке (ах, если бы здесь был сейчас Иван Николаевич! Он немедленно узнал бы вчерашнего, тщетно разыскиваемого под леца регента! Но, увы… Иван Николаевич здесь быть не мог). Степа в тревоге заглянул в гостиную и убедился в том, что там никого нет. Хлопнула дверь, кажется, в кухне, и сейчас же в гостиной случилось второе явление: в том же зеркале мелькнул здоровеннейший чер ный кот; мелькнул и пропал.
У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся. «Что же это такое? – подумал он. – Уж не схожу ли я с ума?» Надеясь, что дверь хлопнула потому, что в кухню вернулась Груня, Степа закричал испуганно и раздраженно:
– Груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он?
– Не беспокойтесь, Степан Богданович, – отозвался голос, но не Грунин, а гостя из спальни, – кот этот мой. Не нервничайте. Груни нет, я услал ее в Воронеж.
Слова эти были настолько дики и нелепы, что Степа решил, что он ослышался. В полном смятении он заглянул в спальню и застыл на пороге у дверей. Волосы его шевельнулись, и на лбу появилась рос сыпь мелкого пота.
Гость был не один в спальне. В другом кресле сидел тот самый тип, что померещился в гостиной. Теперь он был ясно виден – усыперышки, блестит стеклышко пенсне, а другого стеклышка нету. Но хуже всего было то, что на пуфе, у закуски помещался в развязной позе некто третий, а именно жутких размеров черный кот со стоп кой водки в одной лапе и вилкой, на которую он поймал маринован ный гриб, в другой.
Свет, и так слабый в спальне, начал меркнуть в глазах Степы. «Вот как сходят с ума!» – подумал он и ухватился за притолоку.
– Я вижу, вы немного удивлены, драгоценнейший? – осведомил ся Воланд у лязгающего зубами Степы. – А между прочим, удивлять ся нечему. Это моя свита.
Кот выпил водки, и Степина рука поползла по притолоке вниз.
– И свита эта требует места, – продолжал Воланд, – так что кто-то из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что это именно вы!
– Они, они, – козлиным голосом запел длинный регент, во мно жественном числе говоря о Степе, – вообще они в последнее время жутко ведут себя в Москве. Пьянствуют, вступают в связи с женщина ми, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, ибо ничего не смыслят в том, что им поручено, ежеминутно лгут начальству…
– Машину зря гоняет казенную! – наябедничал кот, прожевав гриб.
И тут случилось четвертое, и последнее, явление в квартире, ког да Степа, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал притолоку.
Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. При этом – рыжий.
– Я, – вступил в разговор явившийся, – вообще не понимаю, как он попал в директора. Он такой же директор, как я архиерей.
– Ты не похож на архиерея, Азазелло, – заметил кот, накладывая себе сосиски на тарелку.
– Я это и говорю, – прогнусил рыжий и, повернувшись к Воланду, добавил почтительно, – разрешите, мессир, его выкинуть куданибудь из Москвы?
– Брысь!! – вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.
И тогда спальня завертелась вокруг Степы, так что все смешалось в угасающих глазах. Степа ударился о притолоку головой и потерял сознание. Последняя его мысль была: «Я умираю…»
Но он не умер. Открыв глаза, он увидел себя стоящим в тенистой аллее под липами, и первое, что ощутил – сладостное дуновение в лицо от реки. И эта река, зашитая в гранит, река бешеная, не текла, а прыгала через большие камни, разбрызгивая белую пену. На про тивоположном берегу виднелась пестро и голубовато разрисован ная мечеть, а когда Степа поднял голову, увидел в блеске солнечного дня вдали за городом большую гору с плоской, косо срезанной вер шиной.
Пошатываясь, Степа оглянулся. Приближался какой-то человек; подойдя, он с ироническим удивлением уставился на Степу. Это бы ло естественно. Степа стоял перед ним без сапог, в одних носках. Степа покачивался, глядел сумасшедше.
– Умоляю, – выговорил Степа жалким голосом, – скажите, где я нахожусь?
Человек усмехнулся и ответил:
– Однако! – и хотел пройти.
Степа заплакал, стал на колени и моляще протянул к человеку руки.
