Женщина уступила Ивана мужчине, и тот взялся за него с другой стороны и ни о чем уже не спрашивая. Мужчина измерил температу ру, посчитал пульс, смотрел Ивану в зрачки, светил ему в глаза какойто лампой. На помощь мужчине пришла другая женщина, и Ивана не больно чем-то кололи в спину, рисовали у него ручкой молоточка ка кие-то знаки на груди, стучали молоточком по коленам, отчего ноги Ивана подпрыгивали. Кололи палец, кололи в локтевом сгибе, наби рали в какой-то шприц кровь, надевали на руки какие-то резиновые браслеты…
Иван только горько усмехался про себя, размышляя о том, как глупо и неожиданно все получилось. Подумать только: хотел предупредить всех об опасности, грозящей от неизвестного консультанта, хотел его изловить и добился только того, что попал зачем-то в лечебницу, чтоб рассказывать всякую чушь про брата матери Федора, пившего в Вологде запоем. Нестерпимо глупо!
Наконец Ивана отпустили. Он был препровожден обратно в свою комнату, где получил чашку кофе, два яйца всмятку и белый хлеб с маслом.
Съев и выпив все предложенное, Иван решил дожидаться кого-то главного в этом месте и у этого главного добиваться внимания к себе и справедливости.
И его он дождался, и очень скоро после своего завтрака. Стена, отделявшая комнату Ивана от коридора, разошлась, и в комнате Ивана оказалось довольно много народу в белом. Впереди всех во шел тщательно обритый по-актерски человек лет сорока пяти, с при ятными, но очень проницательными глазами и вежливыми манера ми. Вся свита оказывала ему знаки внимания и уважения, и вход по лучился очень торжественным. «Как Понтий Пилат…» – подумалось Ивану.
Это был, несомненно, главный. Он сел на табурет, а все остались стоять.
– Доктор Стравинский, – представился усевшийся Ивану и по глядел на него дружелюбно.
– Вот, Александр Николаевич, – негромко сказал кто-то с опрят ной бородкой и подал главному кругом исписанный лист.
«Целое дело сшили!» – подумал Иван.
Главный привычными глазами пробежал лист, пробормотал «угу, угу» и обменялся с окружающими несколькими фразами на малоиз вестном языке.
«И по-латыни как Пилат говорит…» – подумал Иван. Тут одно сло во заставило его вздрогнуть, и это было слово «шизофрения», увы, уже вчера произнесенное проклятым иностранцем на Патриарших.
«И ведь это знал…» – тревожно подумал Иван.
Главный, по-видимому, поставил себе за правило соглашаться и радоваться всему, что бы ни говорили ему окружающие, и выра жать это словами: «Славно! Славно!»
– Славно! – сказал Стравинский, возвращая кому-то лист, и обра тился к Ивану: – Вы – поэт?
– Поэт, – мрачно ответил Иван и вдруг впервые почувствовал легкое отвращение к поэзии, и вспомнившиеся ему тут же его собст венные стихи показались неприятными. И в свою очередь он спро сил у Стравинского: – Вы – профессор?
На это Стравинский утвердительно-вежливо наклонил голову.
– И вы здесь главный? – продолжал Иван.
Стравинский и на это поклонился.
– Мне с вами нужно говорить, – многозначительно сказал Иван Николаевич.
– Я для этого и пришел, – отозвался Стравинский.
– Дело вот в чем, – начал Иван, чувствуя, что час его настал, – меня никто не желает слушать, в сумасшедшие вырядили…
– О нет, мы выслушаем вас очень внимательно, – серьезно и ус покоительно сказал Стравинский, – и в сумасшедшие вас рядить ни в коем случае не будут.
– Так слушайте же: вчера вечером я на Патриарших прудах встре тился с таинственною личностью… иностранец не иностранец, ко торый заранее знал о смерти Бори Крицкого и лично видел Понтия Пилата.
Свита безмолвно и не шевелясь слушала поэта.
– Пилата? Пилат – это который жил при Христе? – щурясь на Ивана, спросил Стравинский.
– Тот самый, – подтвердил поэт.
– А кто этот Боря Крицкий?
– Крицкий – известнейший редактор и секретарь «Массолита», – пояснил Иван.
– Ага, – сказал Стравинский, – итак, вы говорите, он умер, этот Боря?
– Вот же именно его вчера при мне и зарезало трамваем на Пат риарших прудах, причем этот самый загадочный гражданин…
– Знакомый Понтия Пилата? – спросил Стравинский, очевидно, отличавшийся большой понятливостью.
– Именно он, – подтвердил Иван, поглядывая на Стравинско го, – так вот он сказал заранее, что Аннушка разлила постное мас ло… а он и поскользнулся как раз на этом месте. Как вам это понра вится? – многозначительно осведомился Иван, ожидая большого эффекта от своих слов.
Но этого эффекта не последовало, и Стравинский задал следую щий вопрос:
– А кто же эта Аннушка?
Этот вопрос расстроил Ивана, лицо его передернуло.
– Аннушка здесь совершенно не важна, – проговорил он, нерв ничая, – черт ее знает, кто она такая. Просто дура какая-то с Садо вой. А важно то, что тот заранее, понимаете – заранее знал о пост ном масле! Вы меня понимаете?
– Отлично понимаю, – серьезно сказал Стравинский, касаясь ко лена поэта, – не волнуйтесь и продолжайте.
