Пилат выкрикивал слова и в то же время слушал, как на смену гу лу идет великая тишина. Теперь ни вздоха, ни шороха не доносилось до его ушей, и даже настало мгновенье, когда Пилату показалось, что все кругом вообще исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в не бо. Пилат еще придержал тишину, а потом начал выкрикивать:
– Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу…
Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли ска зал, потому что знал, что мертвый город воскреснет после произне сения имени счастливца и никакие дальнейшие слова слышны быть не могут.
«Всё? – беззвучно шепнул себе Пилат. – Всё. Имя!»
И, раскатив букву «р» над молчащим городом, он прокричал:
– Вар-равван!
Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и зали ло ему огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот и свист.
Пилат повернулся и пошел по помосту назад к ступеням, не глядя ни на что, кроме разноцветных шашек настила под ногами, чтобы не оступиться. Он знал, что теперь у него за спиной на помост гра дом летят бронзовые монеты, финики, что в воющей толпе люди, да вя друг друга, лезут на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо – как человек, который уже был в руках смерти, вырвался из этих рук! Как легионеры снимают с него веревки, невольно причиняя ему жгу чую боль в вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, все же улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой.
Он знал, что в это же время конвой уже ведет к боковым ступеням трех со связанными руками, чтобы выводить их на дорогу, ведущую на запад, за город, к Лысой Горе. Лишь оказавшись за помостом, в тылу его, Пилат открыл глаза, зная, что он теперь в безопасности – осужденных он видеть уже не мог.
К стону начинавшей утихать толпы приметались и были различи мы пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на греческом языках все то, что прокричал с помос та прокуратор. Кроме того, до слуха его долетел дробный, стрекочу щий и приближающийся конский топот и труба, что-то коротко и ве село прокричавшая. Этим звукам ответил сверлящий свист мальчи шек с кровель домов улицы, выводящей с базара на гипподромскую площадь, и крики «берегись!».
Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади со значком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда прокуратор, легат легиона, секретарь и конвой остановились.
Кавалерийская ала, забирая все шире рыси, вылетела на пло щадь, чтобы пересечь ее в сторонке, минуя скопище народа, и по пе реулку под каменной стеной, по которой стлался виноград, кратчай шей дорогой проскакать к Лысой Горе.
Летящий рысью маленький, как мальчик, темный, как мулат, ко мандир алы – сириец, равняясь с Пилатом, что-то тонко крикнул и выхватил из ножен меч. Злая вороная взмокшая лошадь шарахну лась, поднялась на дыбы. Вбросив меч в ножны, командир ударил плетью лошадь по шее, выровнял ее и поскакал в переулок, перехо дя в галоп. За ним по три в ряд полетели всадники в туче пыли, за прыгали кончики легких бамбуковых пик, мимо прокуратора понес лись казавшиеся особенно смуглыми под белыми тюрбанами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами.
Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спи ной.
Закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, Пилат дви нулся дальше, устремляясь к воротам дворцового сада, а за ним дви нулся легат, секретарь и конвой.
Было около десяти часов утра.
– Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николае вич, – сказал профессор.
Поэт провел рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что на Патриарших вечер.
Вода в пруде почернела, и легкая лодочка уже скользила по ней, и слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата, кроме той, где были наши собеседники.
Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо бы ла видна в высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче, и голоса под липами теперь звучали мягче, повечернему.
«Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. – подумал Бездомный в изумлении. – Ведь вот уже и вечер! А может быть, это и не он рассказывал, а просто я заснул и все это мне при снилось?»
Но надо полагать, что все-таки рассказывал профессор, ина че придется допустить, что то же самое приснилось и Берлиозу, потому что тот сказал, внимательно всматриваясь в лицо иност ранца:
– Ваш рассказ чрезвычайно интересен, профессор, хотя он и со вершенно не совпадает с евангельскими рассказами.
