– Типичный кулачок по своей психологии, – заговорил Иван Николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, – и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. По смотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе… «Взвей тесь!» да «развейтесь!»… а вы загляните к нему внутрь – что он там думает… вы ахнете! – И Иван Николаевич зловеще рассмеялся.
Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что он отогрел у себя на груди змею, что он принял участие в том, кто оказался на поверку злобным врагом. И главное, и поделать ничего нельзя было: не ругаться же с душевнобольным!
– А почему вас, собственно, доставили к нам? – спросил врач, внимательно выслушав обличения Бездомного.
– Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то тряп ками и поволокли в грузовике!
– Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одном белье?
– Ничего тут нету удивительного, – ответил Иван, – пошел я ку паться на Москву-реку, ну и попятили мою одёжу, а эту дрянь остави ли! Не голым же мне по Москве идти! Надел что было, потому что спешил в ресторан к Грибоедову.
Врач вопросительно поглядел на Рюхина, и тот хмуро пробормотал:
– Ресторан так называется.
– Ага, – сказал врач, – а почему так спешили? Какое-нибудь дело вое свидание?
– Консультанта я ловлю, – ответил Иван Николаевич и тревож но оглянулся.
– Какого консультанта?
– Вы Берлиоза знаете? – спросил Иван многозначительно.
– Это… композитор?
Иван расстроился.
– Какой там композитор? Ах, да… Да нет! Композитор – это од нофамилец Миши Берлиоза.
Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось объяснить:
– Секретаря Массолита Берлиоза сегодня вечером задавило трамваем на Патриарших.
– Не ври ты, чего не знаешь! – рассердился на Рюхина Иван. – Я, а не ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил!
– Толкнул?
– Да при чем здесь «толкнул»? – сердясь на общую бестолко вость, воскликнул Иван. – Такому и толкать не надо! Он такие штуки может выделывать, что только держись! Он заранее знал, что Берли оз попадет под трамвай!
– А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?
– То-то и беда, что только я и Берлиоз.
– Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убий цу? – Тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в сторонке. Та вынула лист и стала заполнять пус тые места в его графах.
– Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку…
– Вот эту? – спросил врач, указывая на изломанную свечку, лежа щую на столе рядом с иконкой перед женщиной.
– Эту самую, и…
– А иконка зачем?
– Ну да, иконка… – Иван покраснел, – иконка-то больше всего их и испугала, – он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, – но дело в том, что он, консультант, он… будем говорить прямо… с нечистой силой знается… и так просто его не поймаешь.
Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана.
– Да, – продолжал Иван, – знается! Тут факт бесповоротный. Он лично с Понтием Пилатом разговаривал. Да нечего на меня так смот реть! Верно говорю! Все видел – и балкон и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, за это я ручаюсь.
– Ну-те, ну-те…
– Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал…
Тут вдруг часы ударили два раза.
– Эге-ге! – воскликнул Иван и поднялся с дивана. – Два часа, а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?
– Пропустите к телефону, – приказал врач санитарам.
Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спросила у Рюхина:
– Женат он?
– Холост, – испуганно ответил Рюхин.
– Член профсоюза?
– Да.
– Милиция? – закричал Иван в трубку. – Милиция? Товарищ дежурный, распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мото циклетов с пулеметами для поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мною, я сам с вами поеду… Говорит поэт Без домный из сумасшедшего дома… Как ваш адрес? – шепотом спро сил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, а потом опять закричал в трубку: – Вы слушаете? Алло!.. Безобразие! – вдруг завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернул ся к врачу, протянул ему руку, сухо сказал «до свидания» и собрал ся уходить.
– Помилуйте, куда же вы хотите идти? – заговорил врач, вгляды ваясь в глаза Ивана. – Глубокой ночью, в белье… Вы плохо чувствуе те себя, останьтесь у нас!
– Пропустите-ка, – сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у две рей. – Пустите вы или нет? – страшным голосом крикнул поэт.
Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка и запаян ная ампула.
– Ах так?! – дико и затравленно озираясь, произнес Иван. – Ну ладно же! Прощайте!! – и головою вперед он бросился в штору окна.
Грохнуло, довольно сильно, но стекло за шторой не дало ни тре щины, и через мгновение Иван Николаевич забился в руках у сани таров. Он хрипел, пытался кусаться, кричал:
– Так вот вы какие стеклышки у себя завели!.. Пусти! Пусти!..
