Шприц блеснул в руках у врача, женщина одним взмахом распо рола ветхий рукав толстовки и вцепилась в руку с неженской силой. Запахло эфиром, Иван ослабел в руках четырех человек, и ловкий врач воспользовался этим моментом и вколол иглу в руку Ивану. Ива на подержали еще несколько секунд и потом опустили на диван.
– Бандиты! – прокричал Иван и вскочил с дивана, но был водво рен на него опять. Лишь только его отпустили, он опять было вско чил, но обратно уже сел сам. Он помолчал, диковато озираясь, по том неожиданно зевнул, потом улыбнулся со злобой.
– Заточили все-таки, – сказал он, зевнул еще раз, неожиданно прилег, голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку, забор мотал уже сонным голосом, без злобы: – Ну и очень хорошо… сами же за все и поплатитесь. Я предупредил, а там как хотите!.. Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат… Пилат… – тут он за крыл глаза.
– Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, – распоря дился врач, надевая очки. Тут Рюхин опять вздрогнул: бесшумно от крылись белые двери, за ними стал виден коридор, освещенный синими ночными лампами. Из коридора выехала на резиновых ко лесиках кушетка, на нее переложили затихшего Ивана, и он уехал в коридор, и двери за ним замкнулись.
– Доктор, – шепотом спросил потрясенный Рюхин, – он, зна чит, действительно болен?
– О да, – ответил врач.
– А что же это такое с ним? – робко спросил Рюхин.
Усталый врач поглядел на Рюхина и вяло ответил:
– Двигательное и речевое возбуждение… бредовые интерпрета ции… случай, по-видимому, сложный… Шизофрения, надо полагать. А тут еще алкоголизм…
Рюхин ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела Ивана Николаевича, видно, плоховаты, вздохнул и спросил:
– А что это он все про какого-то консультанта говорит?
– Видел, наверно, кого-то, кто поразил его расстроенное вообра жение. А может быть, галлюцинировал…
Через несколько минут грузовик уносил Рюхина в Москву. Света ло, и свет еще не погашенных на шоссе фонарей был уже не нужен и неприятен. Шофер злился на то, что пропала ночь, гнал машину что есть сил, и ее заносило на поворотах.
Вот и лес отвалился, остался где-то сзади, и река ушла куда-то в сторону, навстречу грузовику сыпалась разная разность: какие-то заборы с караульными будками и штабеля дров, высоченные столбы и какие-то мачты, а на мачтах нанизанные катушки, груды щебня, земля, исполосованная каналами, – словом, чувствовалось, что вотвот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и сейчас навалится и ох ватит.
Рюхина трясло и швыряло, какой-то обрубок, на котором он по местился, то и дело пытался выскользнуть из-под него. Ресторанные полотенца, подброшенные уехавшими ранее в троллейбусе милици онером и Пантелеем, ездили по всей платформе. Рюхин пытался бы ло их собрать, но, прошипев почему-то со злобой: «Да ну их к черту! Что я, в самом деле, как дурак, верчусь?..» – отшвырнул их ногой и перестал на них глядеть.
Настроение духа у едущего было ужасно. Становилось ясным, что посещение дома скорби оставило в нем тяжелейший след. Рюхин старался понять, что его терзает. Коридор с синими лампами, при липший к памяти? Мысль о том, что худшего несчастья, чем лише ние разума, нет на свете? Да, да, конечно, и это. Но это – так ведь, об щая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида, вот что. Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в лицо. И горе не в том, что они обидные, а в том, что в них заключается правда.
Поэт не глядел уже по сторонам, а, уставившись в грязный трясу щийся пол, стал что-то бормотать, ныть, глодая самого себя.
Да, стихи… Ему – тридцать два года! В самом деле, что же даль ше? – И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год. – До старости? – Да, до старости. – Что же принесут ему эти стихотворения? Славу? «Какой вздор! Не обманывай-то хоть сам се бя. Никогда слава не придет к тому, кто сочиняет дурные стихи. От чего они дурны? Правду, правду сказал! – безжалостно обращался к самому себе Рюхин. – Не верю я ни во что из того, что пишу!..»
Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что он давно уже в Москве и, более того, что над Москвой рассвет, что облако под свечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне дру гих машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и без различно смотрит на бульвар.
Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… – Тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на ни кого не трогающего чугунного человека. – Какой бы шаг он ни сде лал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все об ращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повез ло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся. – Стрелял, стрелял в него этот бело гвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»
