– Дурак! – снисходительно согласился Иван. – Дурак, – и стал дремать поглубже. Тут ему показалось, что веет будто бы розами и пальма качает махрами в окне…
– Вообще, – заметил по поводу пальмы Иван, – дело у этого… как его… Стравинского, дело поставлено на большой. Башковитый человек. Желтый песок, пальмы, и среди всего этого расхаживает Понтий Пилат. Одно жаль, совершенно неизвестно, каков он, этот Понтий Пилат. Итак, на заре моей жизни выяснилось, что я глуп. Мне бы вместо того, чтобы документы требовать у неизвестного иностранца, лучше бы порасспросить его хорошенько о Пилате. Да. А с дикими воплями гнаться за ним по Садовой и вовсе не следовало! А теперь дело безвозвратно потеряно! Ах, дорого бы я дал, чтобы потолковать с этим иностранцем…
– Ну что же, я – здесь, – сказал тяжелый бас.
Иван, не испугавшись, приоткрыл глаза и тут же сел.
В кресле перед ним, приятно окрашенный в голубоватый от кол пачка свет, положив ногу на ногу и руки скрестив, сидел незнакомец с Патриарших прудов. Иван тотчас узнал его по лицу и голосу. Одет же был незнакомец в белый халат, такой же, как у профессора Стра винского.
– Да, да, это я, Иван Николаевич, – заговорил неизвестный, – как видите, совершенно не нужно за мною гоняться. Я прихожу сам и как раз когда нужно, – тут неизвестный указал на часы, стрелки ко торых, слипшись, стояли вертикально. – Полночь!
– Да, да, очень хорошо, что вы пришли. Но почему вы в халате. Разве вы доктор?
– Да, я доктор, но в такой же степени, как вы поэт.
– Я поэт дрянной, бузовый, – строго ответствовал Иван, обирая с себя невидимую паутину.
– Когда же вы это узнали? Еще вчера днем вы были совершенно иного мнения о своей поэзии.
– Я узнал это сегодня.
– Очень хорошо, – сурово сказал гость в кресле.
– Но прежде и раньше всего, – оживленно попросил Иван, – я желаю знать про Понтия Пилата. Вы говорили, что у него была миг рень?..
– Да, у него была мигрень. Шаркающей кавалерийской походкой он вошел в зал с золотым потолком.
В девять часов утра шаркающей кавалерийской походкой в пери стиль под разноцветную колоннаду вышел прокуратор Иудеи Пон тий Пилат.
Больше всего на свете прокуратор ненавидел запах розового мас ла, и все предвещало нехороший день, потому что розовым маслом пропах весь мир. Казалось, что пальма пахнет розовым маслом, кон вой, ненавистный балкон. Из недальней кордегардии заносило дым ком – легионные кашевары начали готовить обед для дежурного манипула. Но прокуратору казалось, что и к запаху дыма примешивает ся поганая розовая струя.
«Пахнет маслом от головы моего секретаря, – думал прокура тор, – я удивляюсь, как моя жена может терпеть при себе такого вульгарного любовника… Моя жена дура… Дело, однако, не в розо вом масле, а в том, что это мигрень. От мигрени же нет никаких средств в мире… попробую не вертеть головой…»
Из зала выкатили кресло, и прокуратор сел в него. Он протянул руку, ни на кого не глядя, и секретарь тотчас же вложил в нее кусок пергамента. Гримасничая, прокуратор проглядел написанное и сей час же сказал:
– Приведите его.
Через некоторое время по ступенькам, ведущим с балкона в сад, двое солдат привели и поставили на балконе молодого чело века в стареньком, многостиранном и заштопанном таллифе. Ру ки молодого человека были связаны за спиной, рыжеватые вью щиеся волосы растрепаны, а под заплывшим правым глазом сидел громадных размеров синяк. Левый здоровый глаз выражал любо пытство.
Прокуратор, стараясь не поворачивать головы, поглядел на при веденного.
– Лицо от побоев надо оберегать, – сказал по-арамейски проку ратор, – если думаешь, что это тебя украшает… – И прибавил:
– Развяжите ему руки. Может быть, он любит болтать ими, когда разговаривает.
Молодой человек приятно улыбнулся прокуратору. Солдаты тот час освободили руки арестанту.
– Ты в Ершалаиме собирался царствовать? – спросил прокура тор, стараясь не двигать головой. Молодой человек развел руками и заговорил:
– Добрый человек…
Но прокуратор тотчас перебил его:
– Я не добрый человек. Все говорят, что я злой, и это верно.
Он повысил резкий голос:
– Позовите кентуриона Крысобоя!
Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.
Крысобой на голову был выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что заслонил невысокое солнце. Проку ратор сделал какую-то гримасу и сказал Крысобою по латыни:
– Вот… называет меня «добрый человек»… Возьмите его на мину ту в кордегардию, объясните ему, что я злой… Но я не потерплю под битых глаз перед собой!..
И все, кроме прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который жестом показал, что арестованный должен идти за ним. Крысобоя вообще все провожали взглядами, главным образом, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, – из-за того, что лицо Крысо боя было изуродовано: нос его в свое время был разбит ударом гер манской палицы.
