– Оля вернулась! Ваша дочь уже дома. С вами! Ей ничего не грозит. Вы понимаете? Ей ничего не грозит! – с неожиданной для него волевой интонацией, внятно и твердо произнес Митин дядя.
– Я не узнаю ее, – сказала Надя.
Доктор еще и еще раз попытался установить с ней контакт. А потом палкой указал в сторону кухни.
– Это не по моей части, – сказал он мне там.
– Как… не по вашей?
– Я невропатолог. А психиатрия – это другая область.
– Она… вам кажется…
– Надо позвонить, чтобы за ней приехали. Именно оттуда.
Оля вошла на кухню и стала нервно мне объяснять:
– Я прошла путем Мити Калягина. Было такое задание. Ты же знаешь…
Я перебил ее:
– Он прошел этот путь, чтобы спасти людей. А ты, чтобы погубить… самого близкого тебе человека…
Мы возвращались из того дома, где осталась Надюша. Оля с Люсей и Борей шли впереди. А мы с Евдокией Савельевной немного отстали. Митя увез дядю-невропатолога на своем самосвале. Евдокия Савельевна была скорбно поникшей. Фигура ее уже не казалась такой громоздкой, а шляпа с обвислыми полями не выглядела такой нелепой.
– Если бы мы не приехали утром, не подняли шума, ваша жена была бы здорова. Выходит, я во всем виновата.
Она произнесла это грустно и убежденно. Без расчета на то, что я стану ей возражать. И все же… Хотя родителям всегда хочется переложить вину детей на чьи-нибудь или свои собственные плечи, я не посмел согласиться:
– Как же вы могли не приехать?
Она не ответила: широкие, обвислые поля шляпы как бы ограждали ее от того, с чем она в данный момент была не согласна.
– И выходит, что «безумной Евдокией» Оля прозвала меня не зря.
– Судьба отомстила нам за это глупое прозвище, – возразил я. – Безумие пришло в наш дом. Что может быть страшнее? Помните… Пушкина?
– Это так. Это, безусловно, так. Но реактивное состояние часто проходит. Мне сказал Митин дядя.
– Вы не могли не взволноваться… и не приехать, – сказал я. – Но Оля, я думаю, этого волнения не предвидела. Она не представляла себе, что ее исчезновение примут так близко к сердцу, что начнутся поиски. Поэтому, может быть…
Сам того не желая, я стал искать аргументы в защиту дочери. Евдокия Савельевна сняла шляпу. У нас дома, в квартире, она ее не снимала.
Видимо, она приготовилась к бою. И желала видеть глаза противника. А я не хотел сражаться. Мне просто нужно было выяснить и понять.
– Ну подумайте, – продолжал я, – разве могла, к примеру, Оля предположить, что Люся Катунина, которая так несправедливо, из-за ерунды обиделась на нее…
– Несправедливо? – перебила она. – Простите, мне не хотелось бы в буквальном, так сказать, смысле слова… за Олиной спиной… – Она кивнула на Олю, которая сгорбилась, будто и правда ожидала удара. – Но раз вы сами коснулись этой проблемы!
– Сейчас уже как-то мелко… все это перебирать. Но ведь Оленька не смогла провести ее на ту встречу.
– Это не так! – словно бы выстрелила она. – Это, безусловно, не так. Оля забыла о ней. Забыла! Вот что ужасно.
– Как забыла?
– Люся стояла на улице с тяжелой папкой ее рисунков. Она слышала через открытое окно, как Оля острила, задавала вопросы. Одним словом, проявляла эрудицию. А Люся даже уйти не могла: у нее в руках была папка!
– Вот видите, вы с такой раздраженностью… Зря я затеял!..
Фигура ее опять стала громоздкой. Это, как ни странно, проявлялось в движении.
– Если вы примете сегодняшнюю историю за случайность, она повторится! Поверьте, что это так. Это, безусловно, так.
Как раз за мгновение до этого я хотел сказать, что один поступок не может полностью характеризовать человека. «Если он случаен!» – ответила бы она.
– Не подумайте, что Люся мне жаловалась, – спохватилась Евдокия Савельевна. – Она, как и вы, пыталась найти оправдание. Но оправдывать виноватого – значит губить его!
– Вы думаете, Оля нарочно?..
– Она просто решила, что любовь отбирает у людей гордость и самолюбие. Ведь Люся любила ее.
– Ну, если даже так… то потом, когда Люся не могла нормально учиться, Оля вступилась за нее. Они с Надей одни только знали причину. И Оля пыталась всем разъяснить. Но Люся сказала: «Мне не нужна защита!»
– Она сказала: «Не нужна такая защита!» Одно слово меняет, как видите, очень многое.
– Какая… такая?
– Мне не хотелось бы углубляться в чужую драму.
– Но раз мы начали…
– Про Люсины семейные трудности действительно, кроме Оли и Надежды Григорьевны, никто ничего не знал. И не должен был узнавать! А прежде всего ее мама, которая, как вы знаете, опасно больна. Оля же намекнула на эти события… всему классу. У нас учатся ребята из дома, где живет Люся. А дом этот новый, огромный… Сама Люся ни в чем не винила отца. И в чем же его винить? Полюбил… И пожертвовал своей любовью ради больной женщины. Это легко?
Я с удивлением смотрел на Евдокию Савельевну. Она говорила о любви так, словно сама была когда-то ранена ею. Обвислые поля шляпы то касались земли, то волочились по ней. Но она этого не замечала.
