Потом стали отпускать цены, сначала, кажется, на молоко и масло, через несколько месяцев на вино и сигареты. Но все эти перемены шли чередой волн, каждая из которых приносит на гребне что-то свое — оптимисты расшифровывали мозаику как код либеральной надежды, пессимисты во всем видели знак беды. Те, чья душа была твердой и газообразной, предпочитали ждать, оставаясь на месте, пока душа не превратилась в сухой и черствый камень социальной скорби; те, у кого натура была по-комсомольски текучей и подвижной, менялись на глазах, демонстрируя чудеса психологического метемпсихоза. Но потом все перемены, поначалу забавные (первая служба «Секс по телефону», первый секс-шоп в Москве), пропитанные приторным вкусом дешевого ликера «Амаретто», бананов и запахом кофе из вакуумной упаковки, свалялись в один ком. И ком покатился, подминая под себя всех — и тех, кто признал главным процесс добывания денег, и тех, кто не смог этого сделать. Невзирая на радужную перспективу всеобщего благоденствия в будущем, выжить надо было именно сегодня. На несколько месяцев еще хватило старых запасов: чахлого подкожного жирка, китайской ветчины в ломком золоте желе и разбухшего зеленого горошка. А затем проблема, где достать деньги на жратву, встала как перпендикуляр, опущенный из заоблачных и обетованных небес на грешную землю. Свобода действительно пришла нагой, точнее, голыми стали почти все, кто раньше не то чтобы не думал о деньгах, но знал, что в принципе прожить можно на любую зарплату. А теперь срочно надо было что-то предпринимать, меняться, стараясь не растерять слишком многое и остаться самим собой. Тот, кто не менялся вовсе, неизбежно становился аутсайдером и постепенно опускался на дно. Менялись все, и даже если ты хотел гордо защищать свою родную колею, все равно менялся ландшафт души: ведь вокруг тебя менялись другие — близкие, друзья.
Потом чрезвычайно модной стала фраза: «Мы проснулись в незнакомой стране». Но это не так. Не было той ночи, которая бы отделила жизнь прошлую от жизни, наступившей неожиданно, словно выпавший в мае снег. Не было ни белого дня, ни звездной ночи. Был какой-то туннель: конец зимы-весна; месяца два-три, пока заходили в него, свет еще был перемешан с тьмой, блики играли на лицах, но усилием зрения еще можно было различить оттенки... А потом постепенно, как фотография в проявителе, стала проступать другая жизнь, в которой зияли дыры и лакуны, будто вместо проявителя использовали кислоту, и она выжгла почти все, к чему ты привык, зато появилось другое, к чему ты еще не знал, как относиться. Деньги, презренный металл, за который кто-то где-то погибал и погибает, — казалось, какое это может иметь касательство к тебе: не то чтобы Диогену в бочке, но уж точно не закомплексованному материалисту, которому деньги потребны как единственное и пошлое отличие.
Первой стала исчезать дружба. Дружеские связи распадались, как траченная молью тюлевая занавеска, вынутая из бабушкиного сундука; пошла эпидемия на ссоры — без всякого видимого повода, из-за пустяка, навсегда и с непонятной легкостью расходились друзья детства и закадычные подруги. А если не расходились и продолжали по инерции встречаться, то с недоумением замечали, как это все бессмысленно — застолья, многочасовые беседы под сухонькое и водочку, даже разговоры по телефону.
Дружба и общение были инструментом самоутверждения: устойчивость куда легче обеспечивал тесный и узкий круг. Теперь этот круг уже ничего не означал, так как не мог спасти ни от голода, ни от липкого презренного чувства социальной неполноценности. От унижения, которое стало твоей реальностью. Мы поссорились, как эмигранты, для которых дружба — балласт, громоздкий и обременительный, отнимающий время и силы для выживания. Лишним стало и слово «как»: сравнения перестали работать, ибо то, что происходило, не имело аналогов.
Мы и были теперь эмигрантами, так как эмигрировали всей страной, со всем нажитым скарбом, опытом, памятью, домами, улицами, книгами, пластинками и кинотеатрами, забрав с собой все, что смогли унести, вернее, то, что смогла вынести душа. Мы думали, что дружба — наша физиологическая особенность, неопровержимое доказательство особой организации души... Но оказалось, что она лишь следствие общественного строя: и функциональна, как любые другие социальные механизмы. Деньги разрушили все перегородки, которые лопнули, истаяли, будто изваянные изо льда. Мир пульсирующими толчками расширился, и в нем теперь каждый спасался в одиночку.
