Мондиалистский заговор — это из очередного непродолжительного всплеска моды на геополитическое арго, «Лимонку» и НБП. На сей раз причина не в шумном их появлении, как в 1993-м, и не во фрондерстве известных фигур, как в 1995-м, а в достижении радикалами той степени идиотического совершенства, в которой атрибуты их идеологии и эстетики представляют собой почти непобедимый инструмент повседневного куража: анализ текущих событий в разрезе выявления в них неявных знаков великого противостояния атлантистской и евразийской парадигм позволяет легко и без суеты заклинить практически любую светскую беседу.
В светских беседах 1997-го года искренне исчерпали себя темы доходов, расходов, гэбистов, педерастов, бандитов, коррупции, инфляции, провинциальности, своеобычия, психоделии, религиозности, криминальности, маргинальности, прямых и косвенных значений и всякой значимости вообще. Жесткий секс, легкие наркотики, грязные документы, а также оружие самозащиты, виртуальная реальность и зарубежные путешествия становятся темами строго утилитарными либо просто выпадают из круга тем.
Модная тема — налоги. Как правило, развивается в направлении — как их не платить, ибо куда они идут — и так всем понятно.
Говорить о политике — несколько смешно. Либо — просто смешно. Говорить о политической стабильности не приходится: липкий озноб перед вторым туром президентских выборов предыдущего года помнят все.
Скорее можно говорить о привыкании к нестабильности — при выборах тоже уже больше посмеивались — научились за время разнообразных путчей и реформ держаться легко — натерпелись. Но тревога слишком явно висела в воздухе — натерпелись ведь.
А у политики 1997-го года не замутненное ничем, кроме обаятельной молодой игривости, лицо Бориса Немцова. В качестве дебютной акции на посту второго первого вице-премьера он пересаживает на нижегородские «Волги» московский постпартхозактив под аккомпанемент убеждающего своей многозначительностью лозунга «Модно жить в России» и переименования «Москвича» в «Юрия Долгорукого».
Борис Немцов нравится женщинам.
Политический пафос его сводится к декларации, что он первый масштабный российский политик, обладающий сексапилом. До него женщинам нравился Лебедь, сексапила не декларировавший, а просто источавший вескую мужественность.
Немцова женщины любят иной любовью. Так, как Ди Каприо.
Но Ди Каприо еще нет. То есть он есть, но только начинает нравиться женщинам и достигнет в этом успеха в конце этого года, под аккомпанемент деноминации.
Деноминация проходит без проблем, но тревожно: ролики социальной рекламы, убеждающей население в ее безопасности, крутятся по телевизору весь декабрь с частотой не менее раза в час.
«В обращение возвращается монета достоинством в одну копейку», — с пафосом официального символа завершения эпохи экономического саспенса оканчиваются они.
Население умозрительно принимает пафос, мылом и свечами не затаривается, но гадает, в каком же месте будет для него подвох — ох и натерпелись.
Когда монета достоинством в одну копейку вернется, чтобы купить стакан воды без сиропа, их нужно будет шестьдесят, чтобы позвонить из автомата — сто пятьдесят, а коробка спичек обойдется в десять.
Но подвох деноминации действительно будет иметь негосударственный характер и приносить ущерб на уровне сугубо частной, но тотально распространенной привычки терять, выбрасывать и вообще не принимать всерьез вдруг подорожавшие железные деньги. Да и правда — поди ночью, с пьяных глаз, в такси — отличи старую железную пятерку от новой.
Деноминацией и увенчался этот год — должно же было быть хоть какое-то событие, которого невозможно было не заметить.
Поют и танцуют девичьи вокальные группы.
Отыскивать значительность и значения в событиях частной жизни — воспринимается как нечто, чреватое паранойей.
Это события Слишком Большой Истории.
Знавал я нескольких людей, которые в тот год умерли. Знаю нескольких, которые родились.
Трое моих знакомых, как мне кажется, встретили свою любовь, две пары — похоже, утратили.
Многие переехали в другие квартиры. Трое их купили, одна получила, остальные поменялись.
Один человек узнал, что он болен неизлечимо.
Трое завели автомобили. Один продал. У одного отняли. Многие сменили модель.
Многие сменили род занятий. Многие место работы.
Один сел. Двое вышли. Двое исчезли — один успешно, второй непонятно.
Бессильная причастность к Большой Истории не тяготит человека в этот год сугубо частной жизни и частных событий.
Общественная жизнь не является значительным фактором частной.
Не объявляют перестройку, не расстреливают Дом правительства, не отменяют в один день половину находящихся в обращении банкнот и не гоняют по улицам танки туда-сюда.
Не ломают стен между Востоком и Западом.
Не прекращают афганскую войну. Не начинают чеченскую. Даже не выдают ваучеров, даже не переименовывают страны, города и станции метро.
Мало кто теперь спросит, где Большая Монетная. И не каждый с ходу вспомнит, где была улица Скороходова.
И куда он дел свой ваучер.
Станций метро в Петербурге открыли целых две. Назвали, как и обещали.
