Мой дядюшка Освальд полностью

— Так не выйдет, — сказал я. — Его сторожат все какие ни на есть слуги и эта чертова женушка. Они близко тебя к нему не подпустят.

— Ну и что же ты предлагаешь?

— Ты умеешь петь? — спросил я ее.

— Я не Мельба, — сказала Ясмин, — но в ноты попадать умею и голосок у меня есть.

— Отлично, — сказал я, — это то, что надо. Так мы тогда и сделаем.

— Как?

— Я расскажу тебе по пути.

Мы только что вернулись с Капри на материк и находились сейчас в Сорренто. Стояла теплая октябрьская погода, небо ярко голубело, а мы с Ясмин загрузились в мой верный «ситроен» и направились на север к Лукке. Крышу мы убрали за ненадобностью, и ехать по прелестной прибрежной дороге Сорренто — Неаполь было очень приятно.

— Для начала я расскажу тебе, как Пуччини познакомился с Карузо, это имеет прямое отношение к тому, что ты будешь делать. Пуччини был всемирно знаменит, а Карузо никто еще не знал, но он отчаянно хотел спеть Рудольфа в намечавшейся постановке «Богемы» в Ливорно. И вот однажды он появился в Вилле Пуччини и сказал, что хочет показаться великому композитору. Второразрядные певцы непрерывно осаждали Пуччини, и домашние его по возможности защищали, иначе бы у него не было ни минуты покоя. «Скажите ему, что я занят», — сказал Пуччини, но вскоре слуга доложил ему, что гость наотрез отказался уйти. «Он сказал, что поселится в вашем саду и будет жить там хоть целый год». «Какой он на вид?» — спросил Пуччини. «Коренастый такой коротышка с усами и в котелке. Он говорит, что он из Неаполя». «Какой у него голос?» — спросил Пуччини. «Он говорит, что у него лучший в мире тенор», — доложил слуга. «Все они так говорят», — пробурчал Пуччини, но что-то его подвигнул о, он и по сей день не знает, что именно, отложить книгу, которую читал, и выйти в прихожую. Дверь дома была распахнута, и коротышка Карузо стоял неподалеку в саду. «Кто ты такой и какого черта тебе надо?» — крикнул Пуччини, и Карузо ответил ему во всю мощь своего великолепного голоса словами Рудольфа из «Богемы»: «Chi son? Son un poeta»… «Кто я такой? Я поэт». Пуччини был потрясен этим голосом, он никогда не слыхал таких теноров. Он бросился к Карузо и обнял его с криком: «Рудольф твой!» Это истинная история, и теперь Пуччини любит ее рассказывать. Ну и конечно, Карузо и правда является лучшим тенором мира, и они с Пуччини стали ближайшими друзьями. Прелестная история, ты согласна?

— Но как это связано с тем, что и я вдруг запою? — спросила Ясмин. — Мой голос вряд ли покорит Пуччини.

— Конечно же нет, но общая идея та же самая. Карузо нужна была партия, а тебе — три кубика спермы. Отдать последнюю для Пуччини много проще, особенно такой роскошной девице. Пение только для затравки, чтобы привлечь его внимание.

— Сыпь тогда дальше.

— Пуччини работает только по ночам, — продолжил я, — примерно с пол-одиннадцатого до трех или даже четырех утра. В это время остальной его дом уже спит. В полночь мы с тобой прокрадемся в сад Виллы Пуччини и найдем, где расположен его кабинет. Скорее всего, он на первом этаже. Окно наверняка будет открыто, потому что ночи все еще теплые. Я затаюсь в кустах, а ты встанешь напротив открытого окна и негромко споешь «Un bel di vedremo»,[21] эту нежную арию из «Мадам Баттерфлай». Если все пройдет как надо, Пуччини бросится к окну и увидит там потрясающе красивую девушку — тебя. Все остальное будет просто.

— Это мне, в общем-то, нравится, — сказала Ясмин. — Итальянцы всегда поют друг у друга под окнами.

Добравшись до Лукки, мы устроились в маленьком отеле, и там за стареньким пианино, стоявшим в гостиной, я научил Ясмин петь эту арию. Она почти не знала итальянского, но вскоре выучила слова наизусть и под конец уже могла очень мило петь эту сложную арию. Голосок у нее был не ахти, но мелодию она держала идеально. Затем я научил ее говорить по-итальянски: «Маэстро, я обожаю ваши творения. Я проделала долгий путь из Англии…» и т. д. и т. п., и несколько прочих полезных фраз, включая, конечно: «Все, о чем я вас прошу, это подпись на листе вашей собственной бумаги».

— Не думаю, чтобы с этим парнем ты нуждалась в жучином порошке, — сказал я.

— Я тоже не думаю, — согласилась Ясмин. — Давай в кои-то веки обойдемся без него.

— И без булавки, — добавил я. — Я восхищаюсь этим человеком и не хочу, чтобы его кололи в задницу.

— Не будет порошка, не потребуется и булавка, — сказала Ясмин. — Знаешь, Освальд, мне и правда не терпится увидеть этого парня.

— Да, — сказал я задумчиво, — позабавишься ты на славу.

Когда все было приготовлено, мы подъехали как-то вечером к Вилле Пуччини и стали обследовать окрестности. Это был массивный особняк на берегу большого озера, окруженный с остальных сторон шестифутовой оградой, увенчанной железными пиками. Ничего хорошего, но и не страшно. «Нам, — сказал я, — потребуется стремянка». Мы вернулись в Лукку, купили стремянку и уложили ее в кузов открытой машины.