По возвращении в гардеробную я не верю своим глазам: в углу на коврике, свернувшись в клубок, дремлет, закусив повод от обезьяны, Запятая, а на ней восседает Чичи, выискивая в гладкой шерсти собаки то, что не могло никогда быть у чистой и холёной Запятой. Вокруг них на полу десятки грязных обезьяньих следов.
Знакомство состоялось. И когда с трудом вымытую Чичи я снова посадила на коврик, в подтверждение моих мыслей Запятая стала слизывать с обезъянки капельки воды, а та, податливо прижавшись, грелась о свою уже признанную подружку.
Они сами, играя, подсказывали мне работу, с которой я собиралась выпустить их в манеж. Часами иногда я наблюдала их игру, пытаясь в возне найти необходимые движения для трюков. Особенно смешной выглядела их борьба. Чичи поднималась на задние лапы, тотчас то же самое делала Запятая, и целый шквал ударов волосатых кулачков обрушивался на ворчащую, с раскрытой пастью собачью голову. Ах, если бы это закрепить, да ещё выделить рамкой боксёрского ринга, был бы великолепный номер «Обезьяно-собачий бокс». Каждый раз, когда они, наигравшись, обе уставали и Запятая тяжело дыша падала в изнеможении на пол, Чичи не церемонясь брала собаку за хвост и укладывала ту так, как это нравилось именно ей, а не собаке. Вот это и могло стать финалом для их бокса.
Однако это было единственное проявление обезьяньего эгоизма. В остальном Чичи была очень внимательна и добра к своей приятельнице. Если и отнимала у неё вкусную косточку, то только для того, чтобы подразнить и услышать лай, визг, а потом начать игривую возню. Обезьянка была очень доброй.
Я сделала для Чичи и Запятой большой решётчатый вольер, в который поместила домик, где они могли спать. Там же, в вольере, были две столовые. Наверху столик для Чичи, а внизу мисочки для Запятой. Право, без смеха невозможно было смотреть на их трапезу. Чичи, прежде чем набить свои защёчные мешки, следила, села ли Запятая под её столик. Затем начинала понемногу выбрасывать ей добрую половину своей пищи. Если Запятая на что-то не обращала внимания, она пыталась ей запихивать в рот то апельсин, то яблоко. И я, к удивлению, стала замечать, как у собаки меняется вкус: сухофрукты и семечки с орехами она ела теперь так, как Чичи.
Одно было в их дружбе отрицательным. Чичи ни за что не желала отпускать приятельницу на прогулки. Четыре раза в день из моей гардеробной доносились истерические вопли.
— Наталья Юрьевна!
сетовали работники.
Ну, придумайте же что-нибудь, ведь из-за собачонки она готова нас всех перекусать.
Зелёная, с серебром, шерсть Чичи, как ковыль, вставала дыбом, вздрагивала, словно от сильного ветра, и не приглаживалась до тех пор, пока в дверях не появлялась Запятая. О, как быстро гуляла в цирковом дворе моя Запятая, каждый раз стремясь поскорее вернуться домой в вольер. Тогда я, видимо, слишком легкомысленно отнеслась к прогулкам Запятой, чувствуя и радуясь всё растущей привязанности двух столь разных существ. Потом, держа на руках еле живую Чичи, я не могла себе этого долго простить.
Трагедия произошла утром. В цирковом дворе на Запятую напали тонконогие, с вытянутыми длинными мордами борзые. Одна, а их четыре. Четыре хищных, злобных. Клубок, омерзительный клубок чудовищ, рвущих маленькую добрую собаку. Чей-то крик во дворе.
— Несчастье, борзые напали на собаку.
А наверху я не слышу крика, сидя возле Чичи в гардеробной. Хозяин борзых репетирует своих пони в манеже. Ему кричали, а он, спокойно отмахнувшись, ответил:
— У меня репетиция. Чья собака? Дуровой? Пусть сама разбирается. Чужая беда, не моя. Мне некогда, я репетирую.
И это мог сказать человек?! Так поступил дрессировщик, работающий со мной под одним куполом?! Равнодушие артиста, сумевшего в момент гибели собаки припомнить мерзкую пословицу «Чужую беду руками разведу», погубило мою Запятую, погубило мою работу нескольких месяцев. Больше нет смешного бокса, но об этом я не думаю, теперь главное: спасти Чичи! Она ничего не ест, и в её застывших горестных зрачках я всё время вижу умирающую Запятую, испустившую последний вздох у решётчатого вольера подле обезьяны. Даже с мёртвой Чичи не хотела расставаться со своей первой привязанностью. Сколько дней раздавались её крики, сколько дней неподвижно, нахохлившись сидела она у решётки, даже насильно ничего не принимая. А в это время по цирку ходил равнодушный человек, хозяин борзых собак, и я не могла мириться, что под одним со мной куполом живёт жестокость, рождённая эгоизмом равнодушия. Чичи слабела. Я брала её на руки, выносила за кулисы, во двор. Жалкая, сломленная горем фигурка обезьяны была живым укором равнодушию и жестокости, которые и я приняла как удар. Мне хотелось бы отлить в словах каждую черту этой страшной трагедии, представив безмолвного свидетеля обвинения, маленькую Чичи, которая до сего часа переживает гибель друга.
Сегодня собака, завтра случится беда с человеком, и такой хозяин борзых не придёт на помощь. Нет, мы с Чичи ищем в цирке других людей, которые близко принимают к сердцу любую боль, не считая её чужой, если купол у нас один.
