Отец мычал и смотрел на меня мутными бессмысленными глазами. Кое-как я поднял его и залез под его руку. Он был грузен, плохо держался на ногах и почти повис на мне.
Покачиваясь, мы поплелись к сходням.
Там уже стоял милицейский кордон. Без назначений и командировочных в Камышине никого не высаживали.
Пристань галдела. Люди суетились, кричали, совали под нос невозмутимым стражам порядка свои документы.
Не знаю, как я додумался. Бывают в жизни минуты, когда трудно объяснить свои поступки. Залез свободной рукой отцу в карман и, вытащив первую попавшуюся бумажку, ткнул ее милиционеру, жалобно забормотав:
— Пропустите нас, пожалуйста, поскорее, а то я не могу больше: он тяжелый…
Тот понимающе усмехнулся, хлопнул меня по плечу и сказал:
— Вали, парень. Под краном его умой, разом очухается!
Когда мы уже лежали на полу в пыльном, прокуренном зале ожидания камышинской пристани, я заглянул в бумажку. Это была справка, выданная севастопольским морским заводом в том, что отец работал там в качестве инженера-механика, с такого-то по такое-то время.
В те дни и начался второй, очень резкий и трудный перелом в моей жизни. Поэтому и пишу так подробно. Хочется ведь человеку понять самого себя. Поймешь себя — поймешь и других. Я — учитель, и мне это нужно.
А жизнь словно нарочно подбрасывала мне все новые и новые штуки, они почем зря крушили, ломали мою робость, ложный стыд и всякие условности, которые я вынес из детства.
Утром в Камышине проснулся с головной болью. В желудке было пусто, посасывало под ложечкой. Отца я не стал будить и, оставив его, спустился по деревянной, лестнице с пристани, туда, где шумел маленький, оживленный базарчик.
Повязанные белыми косынками женщины держали в листьях лопуха масло и жареную рыбу, лепешки и пирожки с луком, в кринках и глечиках розовели аппетитные пенки варенца, в ведрах и банках дразняще поблескивали яблоки, сливы и помидоры.
Меня подташнивало от близости еды, от ее вида и запахов.
Кончилось тем, что, весь багровый от стыда, я вытащил простыни и, повесив их на руку, нерешительно остановился посреди базара. Меня тотчас же обступили бабы, и через несколько минут вместо простынь в моем приятно отяжелевшем узелке уже лежали буханка хлеба, несколько помидоров, два яйца вкрутую и яблоко.
Глотая слюну, я помчался наверх, к отцу. Я был несказанно счастлив, просто горд тем, что сумел, что совершил полезное дело, такое важное сейчас дело — достал еду…
В Камышине мы жили на положении эвакуированных. Большинство горожан относились к этой порожденной войной «прослойке» с доброжелательным сочувствием, но были и такие, кто не упускал случая побрюзжать: «Наехали тут… и без вас тошно…» Так что некоторую ущербность нашего состояния ощущал даже я, хотя невылазно сидел дома, потому что мне не в чем было показаться на улицу. Штаны на коленях протерлись, парусиновые туфли просили каши, а пиджак остался в украденном чемодане. До января я проторчал взаперти, решая задачи по математике, чтобы не отстать совсем, а после Нового года пошел наконец в десятый класс камышинской школы.
Мачеха относилась ко мне хорошо, и только благодаря ее стараниям мне удалось снова учиться. Распустив кофту, она связала мне гетры, брюки до колен отрезала и завернула, как у иностранцев тридцатых годов, из марли, содранной с географических карт, списанных школой, настегала ватную безрукавку, которую я надевал под грубый суконный пиджак, купленный на базаре. Туфли отец починил проволокой.
Я вылетал из дому затемно и во весь дух несся по еще пустым заснеженным улицам, стараясь избегать редких прохожих, первым проникал в школу и, сдернув с головы самодельную стеганую шапку с разными ушами — одно было короче другого, — забивался на последнюю парту.
Я сидел там весь день как привязанный, пока не кончались уроки, не выходил на перемены, не принимал участия в традиционной возне во дворе и покидал класс последним, когда меня, кроме уборщицы, уже никто не мог увидеть.
К чести камышинских ребят и девчонок должен сказать, что никогда не слыхал с их стороны ни одной насмешки, а учителя, видимо поняв, почему я так мучительно краснею, выходя к доске, стали позволять мне, когда возможно, отвечать с места. Лишь один, молодой лобастый механизатор, который вел обязательные тогда занятия по трактору, со злорадным удовлетворением всякий раз вытаскивал меня к развешанным на стене схемам. Фамилия его была Зезюлин. Имени и отечества не помню. Одевался он, как первый парень на деревне: носил щегольскую каракулевую кубанку с красным верхом, новенький дубленый полушубок из серой овчины и хромовые сапоги.
Мучить меня, видно, доставляло ему удовольствие. Нагловато улыбаясь, он окидывал меня издевательским взглядом с ног до головы, словно подчеркивая смехотворность моего наряда, и заставлял ходить от одной схемы к другой, так что хлопала отстававшая подошва на моей туфле. Уши у меня багровели, язык заплетался. Вдоволь натешившись, Зезюлин сажал меня на место и говорил:
