У меня, наверно, был сумасшедший вид, потому что он снова торопливо заговорил, пытаясь предотвратить новый взрыв:
— Слышь, не серчай… (У него это получалось: «Свышь, не севчай…») Иди спать, я сам тут управлюсь. Иди, иди. Больно нервенный ты…
Когда до меня дошел наконец смысл его слов, я испытал мгновенное внутреннее торжество. Значит, я тоже не лыком шит?!. Значит, умею постоять за себя?!.
Я с силой шваркнул тряпку ему под ноги и пошел, не оглядываясь, предоставив Бочкареву вытирать лужу.
Сосед по койке встретил меня восхищенным шепотом:
— Ну, ты дал, Ларионов! Тихоня-тихоня, а такое отчубучил! Бочкарь век будет помнить!
Больше Бочкарев не трогал меня. Изредка, когда нам приходилось встречаться взглядами, я читал в его глазах затаенный страх. Он, видимо, сделал для себя вывод, что я замаскированный псих и лучше держаться от меня подальше.
Когда нас эшелоном отправили на фронт, Бочкарев вообще кончился. С первых же дней недельного пути в теплушке с двухъярусными нарами, в которой уместился весь взвод, ребята быстро поразделились на маленькие коммунки по три — пять человек, где все было общее — деньги, еда, интересы, а Бочкарев остался один. В одиночестве и молчании, ревниво и затравленно посматривая на оживленные лица бывших товарищей, которые шутили и смеялись, наворачивая кашу или щи из одного котелка, он шумно хлебал свое варево, забытый, никому не нужный.
Однажды (видно, допекло одиночество) он попробовал по старинке на кого-то прикрикнуть и сейчас же получил короткий недвусмысленный ответ:
— Замри, Бочкарь, твое время прошло. А не усекешь — пожалеешь.
Нагрянуло с базара мое шумное семейство. Танька сунула мне сирень и ландыши.
— Поздравляем, поздравляем, поздравляем!
Я подставил щеку.
— Прикладывайтесь по очереди и проникайтесь благоговением к убеленному сединами владыке дома сего!
— Мама — первая! — скомандовала Танька. — Так… Теперь — Алька! Теперь — я!
Алексей целовал всегда робко, едва касаясь губами щеки. Мне нравилась эта его мужская сдержанность. С раннего детства ни я, ни Ирина не приучали его к излишним нежностям, ограждали, насколько могли, от сюсюканья, с которым многие взрослые почему-то считают своим долгом адресоваться к малышам.
Танька — наоборот: чмокала истово и азартно, вечно ластилась не только к матери, но и ко мне. Если я бывал небрит, она шаловливо хохотала, вырываясь, и вопила на весь дом, что «папка колючий».
И тут они были разными.
— А теперь — самое главное! — сверкнула глазенками Танька и, юркнув в соседнюю комнату, притащила огромную плоскую коробку.
— Поздравляем, поздравляем! Многа-ая лета! — хором закричали они.
В коробке был великолепный футляр-альбом с отпечатанными в гознаковской типографии факсимильными репродукциями с иллюстраций и шкатулок художников Палеха. Не альбом, а мечта.
— Евгений Константинович! Можно вас пригласить?
— Какой из меня танцор? Отдавлю вам туфельки!
— Ну, пожалуйста, Евгений Константинович!
— Мы очень просим!
Они окружили его требовательной девичьей стайкой, нарядные, в белых платьях, сшитых или купленных по случаю окончания школы, для торжественного выпускного бала, взволнованные, смеющиеся, воздушные…
Марико стояла с умоляющим видом. У Ларионова даже защипало в носу. Хорошая девочка! А в последнее время не узнать — повзрослела.
Он поклонился ей с шутливой галантностью и подал руку.
Духовой оркестр заиграл танго.
Это они заказали специально, чтобы не поставить его в глупое положение. Прознали где-то, что, кроме доброго старого танго, да и то с грехом пополам, он ничего не танцует. В том возрасте, когда молодежь учится танцевать, в его жизни была война.
Несмело положив руку ему на плечо, послушная каждому его движению, пусть и неловкому, мягко поправляя его, когда он путался, медлил или вот-вот должен был налететь на кружившуюся рядом пару, Марико вся светилась изнутри, гордо посматривая вокруг и не пряча сияющих глаз.
— Куда же ты решила поступать? — спросил Евгений Константинович.
Он обращался к ним на «ты», изменяя этой привычке, если на кого-нибудь сердился, и тогда его официальное прохладное «вы» само по себе было для них осуждением и наказанием. Они этого не любили, изо всех сил старались загладить свою вину, вернуть простое, естественное для них «ты».
— Я — на литфак, — сказала Марико. — На историко-филологический. Как и Алексей… — И покраснела.
Он внутренне улыбнулся. Алешкина работа. Ну что ж, будут учиться вместе. Мало ли еще воды утечет. Сто раз перемелется и переменится…
Он гнал от себя не нравившиеся ему мысли о том, что сын заслуживает большего и вовсе не пара ему такая простушечка, — ему нужна девушка умная, тонкая, поэтичная, словом, почти принцесса. Все отцы и все матери, будь они хоть семи пядей во лбу, обязательно считают своих детей верхом совершенства и никогда не бывают довольны их выбором.
Он все отлично понимал, видел себя насквозь, но выше головы не прыгнешь: ревнивое чувство, которое вызывала у него избранница Алексея, было неподвластно ему.
Рядом захлопали в ладоши. Зарият, Оля Макунина, Рита.
