— Мы тоже просим вас, Евгений Константинович! Хватит уже Марико. Не все же ей одной!
— Помилуйте, девочки, на меня будут коситься ваши кавалеры!
— Подождут, — сказала Оля. — И потом, их все равно мало. Мы танцуем, как говорит моя тетя, «шерочка с машерочкой».
Марико неохотно отошла в сторону, уступив место Макуниной.
Евгений Константинович осторожно взял Олю за талию. Эта — совсем другая. Ему казалось, он так и не понял ее за весь год. Встречаясь во время урока с ее как будто слегка надменным, вызывающим взглядом, он делал над собой усилие, чтобы не сбиться. Ему начинало чудиться, что говорит он плохо, скучно, неинтересно, а в чем-то и вовсе ошибается, а она, захлопнутая на все запоры, ироническая, далекая, остро видит, слышит его ошибки, и всякое лыко в строку, и не более как терпит его, потому что иначе нельзя. Ее манера себя вести нервировала его, и он раза два или три, уже после случая с письмом, придирался к ней незаслуженно, но придирки не помогали, — все оставалось по-прежнему.
Оля увлекла Ларионова в угол зала, где танцевало меньше народу, и торопливо заговорила, отворачивая лицо. Слова ее были настолько неожиданными для него, что он остановился.
— Мы расстаемся с вами, Евгений Константинович, и я хотела… Я хотела спросить… Вы справедливы, добры, и мы очень любим, вас. Да вы и сами знаете, но ко мне… я всегда была вам неприятна, я видела. Это из-за мамы?
Она не отпускала его руки, как обычно, прямая, независимая, только на щеках загорелись два розоватых пятна.
Евгений Константинович тихонько засмеялся и снова закружил ее, отважившись на шикарное па, проделанное им с неуклюжей грацией завсегдатая танцплощадок сороковых годов.
— Вы не хотите мне ответить?
— Я отвечу с большим удовольствием, — сказал он, вдруг испытав мальчишеское желание выкинуть еще какую-нибудь штуку, чтобы все обернулись и с восхищением посмотрели, как здорово они танцуют и какой он, в сущности, еще молодец. Но вовремя опомнился. — Видишь ли, Оля, мы с тобой не понимали друг друга. Мама твоя не имеет к этому никакого отношения. Наоборот… я считал, что ты меня недолюбливаешь и мысленно перемываешь мои старые кости на каждом уроке…
— Нет! Что вы?!. Разве я могла? Евгений Константинович, честное слово…
— Ну, вот и хорошо, что мы объяснились.
Девочки перетанцевали с ним все до одной. К концу вечера у него подгибались ноги и поламывало поясницу.
Танцуя, разговаривая с ними о разных разностях, он вспоминал другие такие же выпускные балы, которых было очень много на его долгом учительском пути, и каждый раз было похоже и разно, привычно и ново.
Помнится, много лет назад, на первом его выпуске, девчонки тоже вот так сговорились и не отпускали его до тех пор, пока он не сделал круг с каждой. Он был уже год как женат и впервые почувствовал мимолетную горечь, оттого что ужасно стар — ему целых двадцать четыре, — он должен держать себя солидно, строго, ему нельзя пошутить, пофлиртовать с ними.
Все остальное забылось, а это нет.
Тогда он думал, что стар, а сегодня ему показалось, будто он еще совсем молод…
Да, первый свой выпуск он проводил в жизнь двадцати четырех лет потому, что, вернувшись с войны, решил наверстать потерянное время и буквально впился в учебу. На то, чтобы окончить вечернюю школу с серебряной медалью, а потом экстерном пединститут, у него ушло всего полтора года. Это было нелегко в то послевоенное не очень сытое время, но он это сумел и втайне гордился собой.
Евгений Константинович любил страдную торжественную экзаменационную пору.
Школа сверкает чистотой, светлая, помолодевшая. Принарядились учителя, стряхнув с лиц усталость и озабоченность: что сделано — сделано, поправлять поздно, — девочки в белых передниках, мальчики в отутюженных костюмах, повсюду цветы, улыбки, предчувствие чего-то важного, венчающего целый год незаметных ежедневных трудов: даже знакомый звонок звучит новой, праздничной музыкой.
Выпускники ходят гоголем, они нынче — статья особая: у них не просто экзамены, а экзамены на аттестат зрелости (слова-то какие!) — и сознание значительности происходящего наполняет степенной гордостью их походку и жесты.
Хлопот у всех предостаточно.
Тетя Феня — тоже в лучшем своем синем шерстяном платье — стоит у входных дверей вместе с дежурным учителем, как неподкупный страж перед вратами чистилища: до звонка никто из детей не проникнет в школу. Ретивые суетящиеся мамаши уже привезли в картонных коробках из-под конфет пирожные и пачки с какао — это на завтрак десятиклассникам, пишущим сегодня сочинение. Карманы у родительниц оттопыриваются от шпаргалок, которые они, раздавая какао, будут пытаться подсунуть и своим и чужим отпрыскам.
Ларионов, как всегда, появится за час до начала, тут же, у подъезда школы, попадет в окружение, и вся важность мигом слетит с его питомцев.
— Здравствуйте, Евгений Константинович!
— А какие темы, вы уже знаете?
— А свободная будет?
— Цитатники можно с собой брать?
— А кто придет из министерства, Евгений Константинович?
— Ну, скажите темы!
— Ну, что вам стоит?
