Она долго допрашивала меня на перемене, но ничего не добилась и отпустила, пообещав вызвать отца. До сих пор не знаю, о чем они говорили, однако после этой беседы Цише основательно ко мне охладела, а «черный список» перекочевал к Левке Макаренко, большеголовому анемичному тихоне с пустым круглым лицом, напоминающим вылизанную тарелку.
Отношение класса ко мне с того дня медленно, но верно стало меняться. Нашлись ребята, которые захотели со мной дружить, и я испытал не изведанное прежде великолепное чувство общности и единения с себе подобными.
Прежние робость и скованность, конечно, никуда не делись, но я, гордый своим первым маленьким бунтом, пытался преодолевать их насколько хватало сил.
Бывало, перехлестывал: где мне было знать меру, — и тогда немка, сбитая с толку какой-нибудь моей выходкой, с недоумением взирала на меня, как будто видела впервые в жизни.
Вчера по просьбе Ирины говорил с Алексеем.
В тот день я рано вернулся из школы и проверял тетради: накануне у восьмиклассников было сочинение по Пушкину. Одна фраза меня развеселила, хотя я и поостерегся подчеркивать ее красными чернилами: «Татьяна, бедная, не могла больше терпеть и написала Онегину любовное письмо». Как, в самом деле, объяснить им, в чем тут ошибка?
Пришла Ирина. Я слышал, как она открывала дверь и снимала плащ.
— Корпишь? — спросила она, подставляя щеку. — Ты не брился сегодня? Почему колючий?
— Брился. Отросли. Что случилось? Еще нет пяти…
— Устала. Были трудные роды. Но все обошлось. Дежурит Митина: на нее можно положиться… Ты же собирался купить мне раскладушку, чтобы я ночевала на работе. А сегодня вернулась пораньше — и уже недоволен?..
— Доволен, черт возьми! И ничего не желаю слышать о твоем роддоме. Махнем в кино?
Она покачала головой.
— Не хочется, Женя. Измочаленная я какая-то…
— Просто устала?
— И это… — она прошла в спальню переодеться.
Я бросил свои сочинения и тоже просунулся в дверь. Когда Ирина возвращается домой с работы, даже утомленная, она доверху начинена новостями, а я люблю вертеться рядом и слушать, как переливчатым ручейком журчит ее грудной голос. Иногда она ловит меня на том, что я не очень-то вник в смысл ее слов, и притворно сердится, обещая больше ничего не рассказывать. Я оправдываюсь, хотя, если честно, для меня важно не то, что она говорит, а то, как она это делает. Я слышу ее, она тут, возле меня, увлеченная какими-то своими роддомовскими делами, — и, значит, все в полном порядке.
— Хватит меня рассматривать, — заворчала Ирина, запахивая халат. — Где дети?
— Алексей на плаванье, а Танька — у подружки… опять учебник посеяла.
— Растрепа…
— Ты все-таки чем-то расстроена?
— Помнишь фильм «Дети Дон Кихота»?
— С Папановым в главной роли?
— Да. Так вот, за всю мою практику сегодня впервые был такой же случай… Оставила ребенка. Красивая девочка, но вся захолодавшая, опустошенная… Ничего не помогло: ни уговоры, ничего… Я даже накричала на нее. Не сдержалась…
— Тебя можно понять.
Ирина села на стул и устало провела рукой по лицу, словно стирая с него что-то.
— Ужасно. Бросить собственного ребенка! Как же нужно извериться… А может быть, — обыкновенное моральное уродство?.. Ты знаешь, чего я только не насмотрелась за эти годы… Но такого — нет… Была, уже немолодая пара. Он, бедняга, так волновался, что в самый ответственный момент взобрался на дерево: оттуда видно, что делается в операционной, — и, когда сестра шлепала его ребенка, чтобы открыть дыхание, закричал благим матом и свалился вниз. Жену выписали с малышом, а он — в хирургии с переломом ноги…
— Помнится, я уже слышал эту историю, — с улыбкой сказал я.
— Неважно. Еще послушаешь… А как только женщины во время схваток не честят вашего брата — такие-сякие немазаные. И за версту не подпущу, и пусть катится на все четыре стороны, и что хочешь! Боль-то не шуточная, несмотря на психотерапию и прочее. Сегодняшняя роженица ползала на четвереньках. Вхожу — она на полу. «Что такое?» — спрашиваю. «Мне так легче, доктор». А выпишутся, — посмотрел бы ты на их поглупевшие от счастья лица! Все отступает на второй план — семейные склоки, взаимное охлаждение, которое у многих бывает с годами. Они — как дети, которым подарили самую лучшую на свете игрушку. Родился человек!.. Что тут еще скажешь?.. Но бросить?!. Уйти, оставив его чужим! Не понимаю!..
У нее заблестели глаза.
— Пойдем ужинать, — сказал я мягко. — Я голодный. А голодный мужчина — животное злое и даже опасное. Ремарк.
— Ах ты, цитатник! — она легонько хлопнула меня по затылку. — Да… Женя, к тебе просьба: поговори с Алексеем. Мне кажется… я уверена… Словом, по-моему, он кем-то увлекся… влюблен.
— В кого? — изумился я. — Да он девчонок за версту…
— Не знаю в кого. Но я чувствую. Часто стал бывать у этой грузиночки: у них там компания собирается. Надо бы узнать, что за ребята.
— Вообще-то он действительно изменился. Я и сам вижу.
— Обещаешь?
— Сегодня же. Но не уверен, что разговор состоится… Алешка, сколько я ни пробовал, уходит от подобных тем. Забьется в свою скорлупку, и никакими силами его оттуда.
— Постарайся. Мне это еще труднее.
