Алексей пришел без четверти десять, когда Таня уже легла.
— Ты подзадержался, — сказал я, посмотрев на часы.
— Автобуса долго не было.
— Как плавалось?
— Нормально. Устал немного.
— Есть хочешь?
— Чаю выпью. А где мама?
— В спальне. Вяжет. Пойдем-ка на кухню. Пока ты перекусишь, мне надо с тобой поговорить.
— О чем?
— Пошли.
Я закурил для храбрости и некоторое время молчал, наблюдая, как он придирчиво осмотрел чашку, недавно вымытую Танькой, — нет ли на ней темных пятен от чая, — как намазывал хлеб маслом. «Пальцы материнские, — отметил я про себя, — длинные, беспокойные… — И безо всякой связи с предыдущим: — Нелегко мне придется…»
Алексей никогда не был полным, а сейчас — и вовсе: ключицы торчат, запястья тонкие. Меня охватила жалость. Парень явно не в своей тарелке, а я не знаю, как помочь. Что у него там, внутри?
— Как в школе?
Он пожал плечами.
— Обыкновенно.
— С Ираидой Ильиничной больше никаких инцидентов?
— Нет. Не придирается. Только очень уж официальна.
— Алеша, — подумав, сказал я. — Я хочу просить тебя быть со мной откровенным… Видишь ли, мы с матерью, конечно, понимаем, что у каждого человека есть свой уголок, куда никому не дано заглянуть, да, наверное, и не следует этого делать… Мы оставляли за тобой право на известную самостоятельность с детства, — согласись с этим. Хотя и старались направлять, как умели.
— К чему ты клонишь, папа?
Я почувствовал, что внутренне он уже весь напрягся, готовый к пассивному отпору. Так бывало не раз, и я отступал, наткнувшись на стену и боясь напортить излишней настойчивостью. С годами невидимая преграда укреплялась, я гнал от себя мысли о ней, но о том, что она есть, не забывал никогда. Искал причины в чем угодно: в самом себе (я ведь тоже не святой), в нашем семейном тонусе, в отношении к детям Ирины, — но ничего не мог найти.
Не было. Не было такого, что по нашему недосмотру помогало бы развитию в характере Алексея тех качеств, которые я всю жизнь изгонял из себя самого.
Я никогда не сомневался в силе наследственности. Нужно было потерять здравый смысл, чтобы так необдуманно подвергнуть в свое время остракизму учение Менделя, как это случилось у нас. Слово «генетика» стало чуть ли не бранным.
Так вот, опасаясь, что сын заполучил от меня несколько нежелательных генов, я всячески стремился выталкивать его в жизнь, не позволял ему замыкаться, уходить в себя, а Ирина была мне в этом первой помощницей. Мы отдали его в детский сад, потом (уже когда он учился) — в спортивную секцию; не проходило лета, чтобы он не бывал в пионерском лагере. Словом, — к людям, к детям, туда, где шум, игры, оживление, где надо действовать, а не размышлять о действии, где надо жить, а не думать о том, как это делается.
И все-таки… И все-таки в чем-то он повторял меня. Вот сейчас я затеял с ним разговор и заранее знаю, что он ничего мне не скажет…
— С тобой что-то происходит, Алеша, — начал я осторожно. — Ты стал рассеянным… постоянно задумываешься, не слышишь, когда тебя спрашивают. Что произошло? Мы очень хотели бы с мамой принять участие… Помочь, посоветовать…
— Вы напрасно беспокоитесь, папа, — сказал он спокойно, рассматривая свои ногти. — Ничего не служилось. Я не знаю, с чего ты взял…
— Это никак не связано с твоими новыми друзьями?
— Кого ты имеешь в виду? Ребят из класса?
— Их — тоже. И других. Эта грузинка… Кочорашвили.
— Марико?
— Да. Влахов, младшая Макунина… Ты бываешь в их обществе?
— Иногда. У Марико.
— Отчего не приглашаешь никого к нам?
Он отодвинул чашку.
— Так. Случая не было.
Ровным счетом ничего не выходило. И я сбился на фальшивый тон.
— Кстати, тебе, пожалуй, пора завести подружку…
Он посмотрел на меня с удивлением:
— В каком смысле?
Я смутился, хотя постарался не показать вида. Кажется, мне это не удалось, потому что он едва заметно улыбнулся.
— Ну… поухаживать за кем-нибудь. Конечно, в самом хорошем смысле. В твоем возрасте мальчики дружат с девочками…
Черт возьми! Я почувствовал себя идиотом. Четверть века имел дело с молодежью, а с собственным сыном не могу найти ни одной верной ноты. Начал изрекать пошленькие обывательские сентенции.
Я неслышно вздохнул и взял себя в руки.
— Алеша, ты достаточно умен, чтобы понять меня правильно. Природа так распорядилась, что человек в твои годы испытывает потребность любить… Пусть тебя не смущают слова — они, может быть, несколько банальны, — другие мне сейчас не идут на ум — но суть выражают правильно. Так вот… первое чувство, первое увлечение — через них придется пройти, и я говорю с тобой, побуждаемый единственной заботой, чтобы у тебя все было хорошо, красиво, празднично, если хочешь… Ты много читал, и мы позволяли тебе читать что угодно, зная, что запрет — штука не только не действенная, но даже вредная… Но чаще бывает так, что книжная премудрость лежит у человека где-то на одной полке, а реальность совсем на другой. И никакой связи между ними…
