Физика любили. За ум, за добрый характер, за то, с каким самозабвением он отдавался своему предмету. Но трудно было найти в школе человека, чья внешность так не соответствовала бы внутреннему содержанию.
Фигура у него была большая и несуразная. Если начать сверху, то выглядел он примерно так: копна черных седеющих волос, похожая на пучок проволоки от радиоантенны, угловатая несимметричная голова, лицо плоское, с очень длинным тонким носом и узко посаженными глазами. Дальше шло крупное грузное туловище с утолщением посередине и не очень прямые, явно короткие для такого массивного верха ноги. Он часто моргал и как-то странно открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на песок, и верхняя челюсть не сразу попадала на нижнюю. Людьми с подобной наружностью обычно пугают маленьких детей, но с Сафаром Бекиевичем это был бы пустой номер: его нескладной, умилительно-добродушной физиономией нельзя было напугать даже грудного младенца.
Подошел Ларионов.
— Что вы тут пристроились?
— Да вот… это самое, — смущенно ответил Сафар Бекиевич. — Хозяйка велела разводить по местам высоких представителей. Поназвала. Не умеет без тарарама.
— В энергии и организаторской жилке ей не откажешь. Да и ребята, по-моему, увлечены. Доклады, выставка…
— Так-то оно так. Мне другое не нравится. Она ведь — не для детей. Для себя. Чтобы шуму побольше, чтобы говорили: «Ах, ах, какая Ираида Ильинична, ах, какая научно-техническая конференция!..»
— Может, мы к ней несправедливы? — задумчиво сказал Ларионов, обращаясь не то к собеседнику, не то к самому себе. — Кое-какая фальшивинка, правда, есть: очень много работ не ребячьих…
— Ей это безразлично. Важны декорации, без них нет спектакля. Кстати, ваши, кажется, сегодня тоже что-то показывают?
— Кто?
— Ну, драмкружок?
— А… да. Первый акт из пьесы Мариенгофа «Рождение поэта». О Лермонтове. Не совсем еще готово, надо бы подрепетировать.
— Послушайте, вы не уходите, а? Честное слово, я перед начальством робею, ну, просто это самое…
— Хорошо, — улыбнулся Ларионов. — Я не уйду.
Сафар Бекиевич облегченно вздохнул.
— Вот спасибо. А ей меду не давай… помните солдатскую поговорку: лишь бы хлопнуть по голенищу. Как-то был случай: Макунина засиделась допоздна, часов до девяти, в своем кабинете и позвонила одному довольно высокому руководящему товарищу. «Такой-то слушает». — «Ох, извините, пожалуйста! Это я, Ираида Ильинична Макунина. По ошибке. Что? Да, сижу еще на работе: дел накопилось столько… днем все некогда, знаете. Семен Семенович? Нет, что вы, он давно ушел, в школе никого, кроме меня»…
Ларионов засмеялся.
— Не любите вы ее.
— Кто ее любит? Я вообще не перевариваю тщеславных людей, — Сафар Бекиевич поморгал. — Иногда у нее до абсурда доходит. Однажды на Майские праздники получил я пригласительные к трибуне. Сами знаете, учителей не часто балуют. Ну, повел свой выводок смотреть демонстрацию. Движется колонна школ. Впереди, как положено, — гороно. И Макунина затесалась с начальством. А когда наша школа пошла, вижу — опять Макунина, рядом с директором. Выходит, обежала вокруг. В ее-то годы, при ее комплекции.
— Зачем она это сделала? — искренне удивился Евгений Константинович.
Физик хмыкнул:
— Очевидно, в первый раз ее не заметили с трибуны. Вот она и решила…
— Бросьте, Сафар Бекиевич, зря вы, никогда не поверю. Тут что-нибудь другое. А вам не почудилось?
— Святая вы простота! Как мне могло показаться? Зрение — слава богу. Не дальтоник. Однако, действительно, давайте переменим тему. Не будем сплетничать. Я ведь не из говорунов. Не знаю, что на меня нашло. Разозлился, наверно, это самое… за то, что она навязала мне эдакое… холуйское поручение. А отказаться не смог. Характера не хватило…
— Не огорчайтесь. Мы с вами вместе как-нибудь.
Подбежала Зарият Каракизова.
— Евгений Константинович, вас Ираида Ильинична зовет…
— Ну вот, — огорченно прошептал физик, — и до вас добралась.
Напротив входной двери в зал, где был отведен уголок для выставки ученических работ десятого «Б», которым руководил Ларионов, столпились старшеклассники и, смеясь, что-то рассматривали на стене. Чуть поодаль стояли Макунина и Шерман. Глаза Ираиды Ильиничны метали громы и молнии. У Эмилии Львовны был оскорбленный вид.
— Полюбуйтесь! — понизив голос, сказала Макунина. — Не могли обойтись без сюрпризов?!.
Евгений Константинович заглянул через головы ребят. На подрамнике, обтянутом парусиной, — рисунки и рукоделия. Внизу, на месте, которое полчаса назад пустовало (Евгений Константинович был в этом уверен), приколотая булавкой вышивка Марико. Без фамилии.
— «Кустарь-одиночка», — вслух прочитал Ларионов. — Чем я должен любоваться, Ираида Ильинична?
— Не кричите! — зашипела Эмилия Львовна.
— Отвлеките учащихся, — нетерпеливо приказала Макунина. — Займите их чем-нибудь. Я сама сниму эту гадость.
— Какую гадость? — озорно спросил он. — По-моему, славненькая штучка.
Она смерила его еще одним испепеляющим взглядом и засеменила к выставке.
— Дети, ступайте в зал, скоро начинаем.
