Оля остановилась.
— При чем тут я?
— Не знаю.
— Неправда.
— Отстань. Мне надо идти.
— Нет. Ты должна. Так не делают. Не нужно было начинать.
— Я не начинала. Ты сама подошла.
Оля отвернулась и стала ковырять носками сапожек смерзшийся снег.
— Я к тебе, потому что… потому… а ты… — Она не досказала и медленно пошла, опустив плечи.
— Постой! — окликнула ее Марико. — Ну, чего, в самом деле?!. Или набрасываешься на человека, или… Хорошо, скажу, — она взяла Олю под руку и примирительно добавила: — Но не выпускай когти.
— Что я с собой сделаю? — тихо сказала Оля, не глядя на нее. — Характер гадкий, сама вижу. А о причине драки догадывалась. По-моему, я нравлюсь Алексею.
— Опять не то, Оля, — входя в роль исцелительницы чужих сердечных ран, возразила Марико. — Ты отлично знала, что… нравилась ему (она подчеркнула эту прошедшую форму). Но раз уж я проболталась… Короче: тебя у Германа видела наша Тося.
— Да. Видела. Успела раззвонить?
— Она любит посплетничать. Я не поручусь, что в ее пересказе все верно, но… разговор был при Пете. Они с Алексеем повздорили тогда на вечере, и Петр ему все выложил.
— Могу себе представить, что он наговорил!
— На педсовете они не назвали твоего имени.
Оля потерла нос.
— И на том спасибо. Холод какой…
Под ногами повизгивал снег. Над городом висела туманная хмарь. Желтовато-серый дым из высокой трубы котельной витым столбом поднимался вверх, в блеклую остывшую пустоту. Сквозь жесткое, накрахмаленное морозом, подсиненное небо холодной плоской жестянкой просвечивало бессильное солнце.
— Утром двадцать два было, — заметила Марико и подняла воротник.
— Тетка говорит, на крещенье всегда так.
— А когда оно, крещенье?
— Сегодня. Девятнадцатого января. — Оля поежилась и продолжала извиняющимся тоном: — Не о том я, Марико… Кручусь вокруг да около. Самолюбие проклятое мешает…
— Ты хотела мне что-нибудь сказать?
— Да. Но сначала — о Тосе. Я действительно была у Германа, она не обманывает. И зачем я туда пошла, сама не понимаю… Он попытался… словом, я, кажется, ударила его. Тут и вошла Тося. Что ей померещилось, не знаю. Больше ничего не было. Хочешь — верь, хочешь — нет, безразлично. Но не это главное. Просто я не хочу, чтобы между нами были недомолвки…
Марико слушала молча и внутренне напряглась, ожидая Олиного признания. Она догадывалась, что оно будет каким-то образом связано с Алексеем, и потому замерла от недоброго предчувствия.
— Что еще?
— Сначала ответь мне на один вопрос. Откровенно.
— Ну?
— Ты неравнодушна к Ларионову?
По лицу Марико пошли красные пятна. С какой стати она должна отвечать? Чтобы услышать очередную насмешку? Нет, не дождется!
Но поступила она совсем наоборот: выдернула из-под Олиного локтя свою руку, да так резко, что замшевая варежка упала на снег. И сказала с неожиданной силой:
— Да! Да! Только слово твое никуда не годится! Неравнодушна!.. Если тебе до зарезу надо знать, то я… люблю его! Вот! Может, я плохая, не так жила, не то делала, чтобы заслужить, но все равно!.. У меня никогда, никогда, слышишь, такого не было! И пусть он как хочет, я все равно… Смейся теперь! Ну, что же ты? Смейся!
В глазах у нее блестели невыкатившиеся слезинки. Заиндевевшие брови сдвинулись к переносице, губы упрямо сомкнуты — ничего общего с веселой, беззаботной Марико, которую, казалось, ничто не могло вывести из ровного, благодушного состояния, ставшего естественным, обыкновенным для всех за тот год с небольшим, что они учились вместе.
Оля смотрела на нее с неподдельным изумлением, и во взгляде ее было еще что-то похожее на зависть к человеку, нежданно-негаданно вытянувшему выигрышный билет в лотерее, считавшейся безнадежной.
— Почему обязательно смеяться? — обескураженно спросила она и вдруг улыбнулась хорошей простой улыбкой. — Счастливая ты… Люби себе на здоровье. Я ведь как раз и собиралась… Перестань дуться на меня из-за Алексея! Он славный, но, честное слово, Марико, нам с тобой делить нечего.
— То есть — как?
— Очень просто. Он мне — одноклассник, товарищ. Обычные школьные отношения. И большего никогда не будет.
Слезы Марико моментально высохли.
— Правда?
— Конечно, — с легким сердцем ответила Оля, удивленная тем, как, в сущности, несложно и приятно доставить другому нечаянную радость. Всего несколько слов, которые ей ничего не стоят, и Марико — снова прежняя, говорливая, экспансивная Марико, готовая что-то улаживать, кого-то мирить, утешать и устраивать, и по-прежнему полны задора и любопытства ко всему на свете ее огромные блестящие глаза с черными метелками густых ресниц.
Странно устроены люди. То, что для одного не представляет видимого интереса, для другого может стать предметом самых сокровенных желаний. Жаль, далеко не всегда возможен обмен, и тот, кто владеет не нужным ему богатством, редко торопится передать его по назначению: чаще держит где-то на задворках памяти, про запас, или вовсе пустит по ветру — ни себе, никому…
Марико уже непринужденно болтала, словно не было натянутого разговора, а Оле все не давалась эта мысль, смутно мелькнувшая в ее голове.
