— Она, в сущности, неплохой человек, — сказал физик. — Но бесхарактерный. Задавила ее наша мадам. Кстати, Макунина, по-моему, готовит против вас что-то. Я вчера зашел к Семен Семенычу — она там сидела. Уловил последнюю ее фразу: не могу, мол, согласиться, Семен Семенович, — методика его уроков представляется мне совершенно несостоятельной — вечно неоправданные отступления от программы. Меня увидела и осеклась. И Варнаков стушевался. Явно речь шла о вас. Она ведь знает, что мы дружны.
— Пусть ее, — махнул рукой Евгений Константинович. — Мне важно, чтобы ребята меня понимали… Хотя…
— Что «хотя»?
— Мы оба с вами коммунисты, Сафар Бекиевич. Обстановка в школе сложилась ненормальная. Мне, например, все труднее с ней мириться. А идти на открытое столкновение — скажут: личные счеты с Макуниной.
— Пусть говорят!.. — горячо возразил физик. — В конце концов главное — дело. Да вы и не один. Прошлый педсовет показал: все недовольны. Придется завести серьезный разговор на партсобрании.
— Пока Эмилия Львовна — секретарь, вряд ли получится откровенный разговор.
— Получится, — убежденно сказал Сафар Бекиевич. — Я, знаете, осмелел. Раньше терпел. Что, думаю, один мой голос — вопиющий в пустыне, или как это говорят?
— Глас вопиющего в пустыне.
— Ну, да. А на поверку оказалось — у нас с вами не так мало единомышленников. И Лида, и Варнаков — им бы только немного самолюбия. И Нахушев.
— Математик?
— Да. А что? Молодость не помеха. Стесняется он пока, но судит обо всем правильно. И другие найдутся. А порядок в школе навести действительно следует. Снаружи вроде бы все благополучно, а внутри — черт те что…
— В чем-то прав был Толстой, — помолчав, сказал Евгений Константинович.
— То есть?
— В «Войне и мире» он говорит, что все зло на земле оттого, что люди плохие объединяются. Стоит объединиться людям честным, добрым — и со злом будет покончено. Мысль верная, хотя и наивная на первый взгляд…
— А ничего наивного тут нет. Но добро всегда более уязвимо. У зла — колючки. Чуть что — напорешься.
— Вы — философ, — улыбнулся Ларионов.
Сафар Бекиевич не принял шутки:
— Толстому вашему как раз твердости и не хватало. Как это у него называлось: непро… несопротивление?
— Непротивление злу насилием.
— Ну, вот. А оно, это самое зло, по доброй воле не сложит оружия. С ним драться надо. Наша беда в том, что мы все понимаем, а когда до драки дело доходит, колеблемся, мнемся, — как бы не обидеть кого… — сердито закончил он.
Поминки устроили в комнате Влахова. Стол, накрытый застиранной льняной скатертью, занимал так много места, что встать и выйти тем, кто сидел у дальней от дверей стены, было невозможно.
Все просто, никаких разносолов: дешевая колбаса, винегрет, вареный картофель, огурцы, нарезанное ломтями сало и водка.
— Ну что ж, братья и сестры, с богом? — сказал, перекрестившись, кругленький благообразный старичок с белой повязкой на рукаве, сидевший во главе стола. — Помянем усопшего, раба божия Ивана. Пусть бунет (он так и произнес: «бунет») земля ему пухом. Долгих слов не требуется, суета одна…
Он степенно, не торопясь, поднял граненый стакан, нюхнул и стал медленно пить, прикрыв веки. Так же неторопливо поставил, утер рот сухим белым пальцем и начал закусывать. Было в его лице что-то маслено-благостное, постное, не вязавшееся с плотоядной манерой есть, набивая полный рот и зажмуривая глаза.
— Молодец, хозяюшка, — негромко сказал кто-то, — постаралась.
— Хлеб на стол, и стол — престол, — смиренно отозвалась Ефимовна. — А хлеба ни куска, и стол — доска.
— Истинно, — поддакнул круглый старичок и обдал Петю елейным взглядом.
— А что же ты, отрок, от нашей трапезы в стороне? Откушай, сделай милость, не обижай хозяйку.
Петя положил себе чего-то на тарелку, лишь бы от него отвязались, и ковырялся в ней, делая вид, что ест. Он молча слушал разговоры, которые так или иначе касались покойника, причем без всякой меры преувеличивали его прижизненные заслуги и потому казались лживыми, неискренними; с нарастающим раздражением всматривался в глаза и лица, уже не прикрытые масками горести и благочестия. Жующие беззубые рты, жадные руки, тянувшиеся к тарелкам с разложенной на них снедью. Теперь он не заблуждался насчет этих богомольных доброхотов: не участие, не людская солидарность и сочувствие к горю ближнего привели их сюда, не приверженность к богу, которому они служили в своей секте им одним ведомым способом, — а корыстное, мелкое желание на даровщинку поесть и выпить, благопристойно посплетничать о том о сем и удалиться с чувством исполненного долга.
Они опять завели длинное песнопение, в котором нельзя было различить слов, опять поголосили, только погромче, — давало себя знать выпитое — и заторопились уходить. На столе больше ничего не было.
— Заходи, Петенька, с бабушкой, — опуская глаза, сказала ему Ефимовна, провожая их до калитки. — Я-то теперь в его комнате буду жить, свою квартирантам сдам. На что мне две?.. Заходи… Я пирожок испеку.
— Спасибо, — смущенно ответил он.
