— А я ще в Пришибской жил, помню, дед идет по улице — ко́су и балалайку тянет. «Зачем тебе, дедусь, балалайка, ты ж на ей не играешь?» — спрашиваю. «Та ни зачем. Ко́су надо, а ее без балалайки на продають у мага́зине…» Так и у вас.
— Да-да, безобразие.
Болбат был в пальто. Немка оделась, и они ушли.
— Нашла провожатого холостяка, — оторвался физкультурник от своей писанины. — Поженить бы их, что ли?
— Шутить изволите, — неохотно отозвался Евгений Константинович, не расположенный к пустым разговорам. — Какая из них пара?
— Не скажите… Могучий мужик, ха-ха! — хохотнул физкультурник. — Наша немочка так перед ним и тает…
— Не говорите пошлостей, молодой человек, — оборвал его Ларионов и, надев пальто и шляпу, добавил: — Она вам в матери годится… До свиданья.
Трудный был у него сегодня день!
С утра — дежурство с классом по школе, а это — почти всегда куча непредвиденных случайностей и происшествий: кому-то разбили нос, где-то раздавили оконное стекло, кто-то посеял в гардеробной кашне или шапку; курильщики в мужских уборных, беспорядок в буфете — обсчитала безответную кроху буфетчица, у пионеров — сбор дружины, а тетя Феня не найдет ключа от актового зала, — и во все надо вмешиваться, все надо утрясать и улаживать.
После уроков в первой смене, сидя в пустом классе, он проверял диктовки, понаставил изрядное количество двоек, и это испортило ему настроение.
Потом был досадный инцидент с Лидой. Макунина послала ее во время перемены вниз, в вестибюль, повесить объявление о переносе занятий по домоводству на другие часы. Лида не нашла кнопок и прикрепила листок хлебным мякишем, благо буфет находился поблизости. Ираида Ильинична вошла в учительскую в крайней степени раздражения и, покрутив пальцем возле своего виска, ни к кому в особенности не обращаясь, заявила в пространство:
— Ну что прикажете делать с Лидией Евстафьевной? Ничего поручить нельзя! Полно учащихся в коридоре, а она, вместо того чтобы повесить по-человечески объявление, поплевала на бумагу с обратной стороны и прилепила! Пора понять — дети берут с нас пример! О какой культуре может идти речь?..
Пионервожатая уже стояла в дверях и все слышала.
— Неправда, Ираида Ильинична, — побелев от обиды, пролепетала она. — Я не плевала. Честное слово… не плевала. Я — хлебом… Кнопок не было.
Ираида Ильинична повернулась к ней, подняла подбородок.
— Я никогда не лгу, Лидия Евстафьевна. Потрудитесь запомнить!
— Между прочим, вешать объявления не входит в обязанности вожатой, — буркнул математик, игравший у окна в шахматы с Сафаром Бекиевичем.
Макунина окинула его уничтожающим взглядом и, ничего не сказав, удалилась.
Когда вошел Ларионов, Лида ревела в углу, как ребенок, размазывая по щекам слезы.
Узнав, в чем дело, он принялся ее утешать.
— Пора вам научиться постоять за себя, Лидия Евстафьевна, — хмуро сказал физик, отрываясь от шахмат. — Нельзя позволять, это самое… И если хотите знать мое мнение: вам следовало бы больше времени уделять своим основным обязанностям. То есть пионерской работе…
Евгений Константинович шел на урок в восьмой класс со смешанным чувством горечи и злости. Старая, вечно новая история. Сильный притесняет слабого. Вожатая она — не ахти какая, хотя и старается: маловато выдумки, азарта, знания детей… Но это не означает, что ее нужно превратить в девчонку на посылках. Кстати, Лиде, пожалуй, не так уж и мало лет…
Еще не дойдя до дверей, он услыхал шум. Детские голоса, свист, хлопающие крышки парт, топот ног. Восьмиклассники развлекались, уверенные, что у них «пустой урок».
При его появлении мало что изменилось. Несколько девочек встали, остальные — ноль внимания. В углу мальчишки устроили свалку, приземистый крепыш в конце первого ряда терзал ножом подоконник, двое играли в шашки, поставив картонную доску между собой на сиденье, другие вопили как одержимые, смеялись, шлепали друг друга учебниками по головам.
Евгений Константинович оглядел класс.
Стены — в чернильных пятнах, от монтажа оторван край, на одном из фарфоровых электрических плафонов покачивалась грязная тряпка.
Здороваться, пытаться говорить в этом гомоне нечего было и думать.
Он положил на стол их сочинения, которые успел просмотреть, и молча стоял, соображая, что делать дальше. Взгляд его упал на стол с продавленной по углам фанерной столешницей.
Окрик на них не подействует — только еще больше раззадорит. Да и не перекричать. А стоять так бессмысленно — они не уймутся до самого звонка.
Евгений Константинович опять посмотрел на стол, вызвавший в нем неясное воспоминание.
Ну да, вот оно! Шурка Попов, его растяпинский одноклассник, забавлялся тем, что бил с размаху по фанерной крышке ладонью, получался резкий хлопок, похожий на выстрел. Девчонки визжали от испуга.
Ларионов медленно приподнял журнал над столом и ударил плашмя.
На мгновение стало тихо. Кто-то ахнул. Два-три изумленных лица. У лобастого паренька на первой парте отвисла челюсть.
Теперь нельзя терять ни секунды!
