В двенадцать минут первого, когда Мегрэ решал, идти завтракать или нет, зазвонил телефон.
– Вы, наверное, звоните из кафе или бара, находящегося неподалеку от вашей конторы?
– Верно. Вы потеряли терпение?
– Я собирался пойти позавтракать.
– Вы не знали, что я позвоню?
– Знал.
– Прочли мое письмо? Я предполагал, что вам передадут его по телефону. Поэтому я и не послал вам копию.
– Вам нужно, чтобы публика читала ваши письма, не так ли?
– Мне хочется избежать ложных толкований. Когда кто-то совершает убийство, возникают всякие ложные представления. Да и у вас, возможно…
– Знаете, я всякого навидался.
– Знаю.
– Когда еще существовала каторга, некоторые регулярно писали мне из Гвианы. Другие, отбыв срок, заходили ко мне.
– В самом деле?
– Вы чувствуете себя немного лучше?
– Не знаю. Во всяком случае, сегодня утром я работал почти нормально. Забавно думать, что люди, которые держатся с тобой вполне естественно, резко изменились бы, произнеси я одну короткую фразу.
– Вам хочется ее произнести.
– Иногда мне приходится сдерживать себя. Например, при директоре конторы, который смотрит на меня свысока.
– Вы уроженец Парижа?
– Нет, провинциального городка. Какого – не скажу: это помогло бы вам установить мою личность.
– Чем занимался ваш отец?
– Он главный бухгалтер одного… Ну, скажем, одного довольно крупного предприятия. Доверенное лицо, понимаете ли. Дурак, которого хозяева могут задержать до десяти вечера или заставить выйти на работу в субботу днем, а то и в воскресенье.
– А ваша мать?
– Она очень больна. Сколько я ее помню, она всегда хворала. Кажется, это результат моего появления на свет.
– У вас нет ни сестер, ни братьев?
– Нет. Именно поэтому. Она все же поддерживает порядок в доме, там всегда очень чисто. В школе я тоже был одним из самых опрятных учеников. Родители мои люди честолюбивые. Им хотелось, чтобы я стал адвокатом или врачом. А мне опротивело учиться. Тогда они решили, что я поступлю на предприятие, где работает мой отец, – самое крупное в городе. Я же не хотел там оставаться. Мне казалось, что я задыхаюсь. Я приехал в Париж…
– И задыхаетесь в конторе, да?
– Зато когда я выхожу оттуда, меня никто не знает. Я свободен.
Он говорил непринужденнее, естественнее, чем в прошлый раз. Меньше боялся. Паузы стали более редкими.
– Что вы обо мне думаете?
– Разве вы меня об этом не спрашивали?
– Я имею в виду обо мне вообще. Не принимая во внимание улицу Попенкур.
– Думаю, что таких, как вы, десятки, сотни, тысячи.
– Большинство женаты, у них есть дети.
– А вы почему не женились? Из-за своего… недуга?
– Вы и в самом деле думаете так, как говорите?
– Да.
– Дословно?
– Да.
– Не могу вас понять. Комиссара полиции я представлял совсем другим.
– Комиссар полиции такой же человек, как все. Здесь, на набережной дез Орфевр, мы тоже отличаемся друг от друга.
– Вот чего я совсем не понимаю – того, что вы сказали мне в прошлый раз. Вы утверждали, что можете установить мою личность за сутки.
– Верно.
– Каким образом?
– Я вам отвечу, когда вы окажетесь передо мной.
– Так почему бы вам этого не сделать и не арестовать меня прямо сейчас?
– А если я спрошу, почему вы решились на убийство?
Наступила пауза, более тревожная, чем прежние; комиссар подумал, что, возможно, зашел слишком далеко.
– Алло! – забеспокоился он.
– Да…
– Я был слишком, резок, извините. Но правде нужно смотреть в лицо.
– Знаю… И, поверьте, пытаюсь. Может, вы думаете, я писал в газеты и звоню вам, потому что хочу поговорить о себе? Нет – потому что все это ложь!
– Что ложь?
– То, что думают люди. Вопросы, которые будут задавать мне в суде, если я туда попаду. Обвинительная речь прокурора. И даже, возможно – в наибольшей степени, речь моего адвоката.
– Вы заглядываете так далеко?
– Приходится.
– Думаете явиться с повинной?
– Вы же убеждены, что я так и сделаю, верно?
– Да.
– Полагаете, мне станет легче?
– Уверен.
– Меня запрут в камере и будут обращаться со мной, как… – Он не закончил фразу, и Мегрэ решил не перебивать.
– Не хочу вас больше задерживать. Вас ждет жена.
– Уверен, что она не беспокоится. Привыкла.
Опять молчание. Казалось, незнакомец не решается порвать нить, связывающую его с другим человеком.
– Вы счастливы? – робко спросил он, словно этот вопрос неотвязно его преследовал.
– Относительно. Счастлив, насколько человек вообще может быть счастливым.
– А вот я с четырнадцати лет не был счастлив никогда – ни дня, ни часа, ни минуты, – произнес незнакомец и внезапно сменил тон: – Благодарю.
Разговор прервался.
Во второй половине дня комиссар поднялся к следователю Пуаре.
– Дознание продвигается? – спросил тот с оттенком нетерпения, свойственного всем следователям.
– Практически закончено.
– Вы хотите сказать, что знаете убийцу?
– Сегодня утром он опять звонил.
– Кто же он?
Мегрэ достал из кармана увеличенную фотографию мужского лица в толпе, снятую на солнечной набережной Анжу.
– Этот молодой человек?
– Не так уж он молод. Ему лет тридцать.
– Вы его арестовали?
– Еще нет.
– Где он живет?
