Мадам Дассонвиль, слегка вздрагивая оттого, что на кормовой палубе было свежо, смотрела на раненого, не произнося ни слова. Лейтенант воспользовался суетой, чтобы прикоснуться губами к губам мадам Бассо. Из салона второго класса выходили люди. «Марианну», одетую как все, с приглаженными волосами, трудно было узнать.
Трое пассажиров наклонились сверху, чтобы разглядеть, что произошло; приложив руку рупором ко рту, они спрашивали:
— Что случилось?
В центре стоял Лашо, по его левую руку Барбарен, а по правую Гренье.
— Надо сказать Матиасу, чтобы он принес носилки.
Донадьё хлопотал, боясь, чтобы не заметили его радости. С помощью Матиаса он положил Гюре на носилки и чуть сам не взялся за ручки.
Он шел вслед за санитарами так радостно, как если бы участвовал в церемонии крещения ребенка.
Это было дело его рук. У Гюре оказался основательный перелом ноги, зато доктор теперь мог быть спокоен!
Гюре не кричал, сдерживал свои стоны, сжимал кулаки при каждом приступе боли и несмотря на это вглядывался в лица стоявших вокруг людей.
А разве вокруг раненого могут быть недоброжелательные лица?
— В лазарет!
— Там китаец.
— Тогда к тебе.
Донадьё выиграл! Теперь они уже не будут, запертые втроем в каюте, предаваться мрачным мыслям.
Теперь все устроится. Мадам Гюре не сможет упрекать страдающего от боли человека. Гюре не нужно будет по ночам тайком прогуливаться по палубе, чтобы дышать воздухом, когда его никто не видит. Ему не придется избегать ни мадам Дассонвиль, ни Лашо, никого другого…
Донадьё следил за ним глазами, словно курица за своим цыпленком.
— Принеси второй матрац!
Любопытные удалились. Мадам Гюре еще не сообщили о случившемся. Это было не к спеху. Сначала надо было заняться сломанной ногой, и Донадьё любовно готовился к этому.
— Теперь тебя починят, а? — не удержался и прошептал Донадьё; он, правда, надеялся, что тот его не услышит.
Но Гюре услышал, вытаращил глаза, не понял. И доктор смутился еще больше, чем Гюре.
С парохода был уже виден Руайан, казино и огни бульвара. Часом позже они попали в водоворот, и тут Лашо мог бы восторжествовать, если бы он не спал.
«Аквитания» натолкнулась на подводный риф с такой силой, наклонилась до такой степени, что командиру пришлось вызвать по радио буксир.
Никто не заметил этого, хотя командованию пришлось провести тяжелые часы. Кораблю и в самом деле угрожала опасность, и экипаж уже готовил спасательные шлюпки.
И все-таки в семь часов, когда таможня открыла свои ворота, «Аквитания», приведенная буксиром, бросила якорь у набережной и пассажиры вышли из кают.
На земле около сотни встречающих ожидали своих родственников или друзей. За сумасшедшим приехала санитарная машина, и мадам Бассо в это утро оделась в черное и придала своему лицу траурное выражение.
Присутствовали также агенты Пароходной Компании.
Но Гюре, который не мог заплатить по счету в баре, все еще лежал со сломанной ногой. Его жена пять дней подряд ухаживала поочередно то за ребенком, то за его отцом.
— Только бы не было осложнения, — заметил Донадьё, загадочно улыбаясь.
На самом деле он этого не опасался. Перелом был простой, совсем простой, но доктору хотелось по-прежнему выступать в роли Господа Бога.
Разве эта роль ему не удалась? Он довез их обоих до Бордо, довез даже всех троих, потому что ребенок был жив и сосал своими слабыми губками резиновую соску.
Они остались должны в баре несколько сот франков? Ну и что ж, им отсрочат уплату долга. Мадам Дассонвиль не узнает об этом, потому что ее уже нет на корабле, не узнает даже Лашо, который высадился с достоинством азиатского властелина.
Ну, а кто же украл бумажник? Это никогда не выяснилось с достоверностью. Во всяком случае, два года спустя Гренье был арестован за подобную кражу в одном из отелей Довиля.
В то время семья Гюре вела растительное существование. Гюре служил помощником бухгалтера в страховом обществе в Мо.
Что же касается Донадьё, то он снова плавал в Индию, знакомился с пассажирками, охотницами до романтических переживаний, и в иные вечера приобщал их к курению опиума у себя в каюте. Но, по слухам, он никогда не пользовался их опьянением.
— Значит, вы стояли на пороге вашего кабачка?
— Совершенно верно, мой комиссар.
Бесполезно было его поправлять. Уже несколько раз Мегрэ пытался ему внушить, что нужно говорить «мсье комиссар». Впрочем, какое это имеет значение?
— Итак, шикарная машина серого цвета на секунду затормозила, и из нее буквально вылетел человек. Так вы сказали?
— Да, мой комиссар.
— Чтобы попасть в кафе, ему пришлось проскочить мимо вас, и он даже вас слегка задел. А над дверью висит светящаяся неоновая вывеска.
— Она фиолетовая, мой комиссар.
— Ну и что?
— Да так, ничего.
— Выходит, потому, что вывеска фиолетовая, вы не можете опознать человека, который секундой позже, раздвинув плюшевую портьеру, выстрелил в вашего бармена?
