Не знаю, почему мне так нравилось пугать бабушку. Может, потому, что она обычно была такая спокойная. Погруженная в свой собственный мир, она сидела на стуле у окна и казалась тихой и недоступной в мягком облаке сигаретного дыма. А сегодня, когда самому было тошно, мне словно легче становилось, когда я пугал бабушку.
— Скоро она и до нас доберется!
И тут в самом деле сверкнула страшная молния. Она прочертила на темном небе ослепительный зигзаг, словно это Зорро вырезал букву «Z» концом своей шпаги. И вскоре раздался удар грома — такой, что стекла задрожали.
Бабушка закрыла глаза руками.
— Вот это да! — заорал я. — Ого-го, какая молнища!
— Ух ты черт! — пробормотал Перси с искренним удивлением.
И тут из мастерской вернулся дедушка; мы не слышали, как он пришел. Он остановился на пороге, с полей шляпы капал дождь. Дедушка был страшно сердит.
— Зачем вы пугаете бабушку, негодники! — гаркнул он. — Прекратите сейчас же!
Казалось, ему хотелось самому присесть рядом с бабушкой, взять ее за руку и отогнать ее страхи. Но на его месте сидел папа.
— Не бойся, Эрика, — только и сказал дедушка.
— Бог обо мне позаботится, — ответила бабушка. Тут в меня словно бес вселился.
— Бог! — выкрикнул я. — Да с чего ты взяла, что он станет о ком-то заботиться? Этого от него не дождешься! Ну скажи, дедушка, как можно было дать человеку такое дурацкое имечко — Готфрид?[8]
— Так ты, значит, считаешь его дурацким? — спросил он.
— Да! Потому что Богу наплевать на мир и покой, он знать не желает никакого спокойствия, — сказал я.
— Не смей так говорить о Боге, Ульф, — одернула меня бабушка.
— А ему что, всё можно?
— Мальчик мой, — в испуге проговорила бабушка, — думай, что говоришь! Бог есть любовь!
— Вовсе нет! — не унимался я. — Да и что ты, бабушка, понимаешь в любви? Ты даже дедушку не можешь полюбить, а он-то любит тебя всю жизнь. Это как огромный камень у него на сердце. Ну почему ты тоже не можешь любить его!
Бабушка было встала, но потом снова тяжело опустилась на диван.
— Сама не знаю, — проговорила она.
Тут дедушка ударил по дверному косяку.
— Ну-ка замолчите, молокососы! — рявкнул он. — Ни слова больше, поняли? Я пойду вымою ноги. А когда вернусь, чтобы вы и пикнуть не смели!
Мы слышали, как дед наливает теплую воду, из крана у плиты. Он вынес на двор большой медный таз и хлопнул дверью.
Нам почудилось, будто дедушка унес с собой из комнаты все звуки.
Дом, ветер и гроза словно умолкли на веки вечные, нам даже показалось, что всё уже позади: вот-вот разойдутся тучи и выглянет солнце. Бабушка встала и подошла к зеркалу причесаться.
Вдруг комната озарилась ярким светом, словно кто-то включил разом тысячи ламп. Раздался страшный грохот. Зеркало на стене сдвинулось, напольные часы затрещали, стены задрожали. По проводам на потолке побежали шипящие синие искры. В прихожей сам по себе зазвонил черный телефон.
— Не снимайте трубку, мальчики. Это всё молния, — прошептала бабушка.
— О Господи! — пробормотала мама и закрыла лицо руками, забыв, что они у нее в тесте. А она-то грозы никогда не боялась.
Мы все притихли.
Немного погодя в комнату вернулся дедушка. Он был бледный как мел, а остатки волос на голове торчали дыбом. Штанины так и остались подвернуты. Дедушка двигался прыжками, оставляя мокрые пятна на полу, и ловил ртом воздух. Я посмотрел на его ноги. Вены на них вздулись, словно кто-то нарисовал их черной краской прямо на коже.
— Что с тобой, папа? — спросил мой отец.
— Эта чертова молния ударила прямо мне в ноги! Бабушка бросилась к дедушке, раскрыв руки. Он стоял и смотрел, как она приближается к нему. И так вцепился в дверной косяк, что суставы побелели. Он пошатывался из стороны в сторону, но не сводил глаз с бабушки.
— Дорогой, дорогой мой, — повторяла она.
Глаза дедушки покраснели. Он моргнул.
— Так ты меня любишь, Эрика?
— Милый Готфрид, не говори сейчас ничего!
— Любишь ты меня? — повторил дедушка.
— Нет, — прошептала бабушка тихо-тихо.
Дед взмахнул руками и снова их опустил, как будто не знал, что с ними делать. Он заморгал, словно не узнавал ничего вокруг, и, шатаясь, вышел на дождь.
— Отец! — окликнул его мой папа.
Я увидел в окно, что дедушка пошел к черному камню, который лежал на грядке клубники, и прислонился к нему лбом. А затем обхватил его руками, издал бешеный рык и оторвал валун от земли. На какой-то миг он застыл так, пошатываясь, словно удивляясь тому, какой он тяжелый. А затем поковылял к обрыву и скинул камень — вниз.
Потом еще немного постоял и посмотрел, как тот катится к воде.
Мне показалось, что он улыбается.
— Наконец-то я с тобой расправился! — крикнул он.
И вдруг упал.
— О господи! — охнула бабушка.
Пришлось бежать за помощью к учителю, иначе мы бы никогда не дотащили дедушку до койки в его каюте. Мы уложили его. Папа посветил ему в глаза фонариком и послушал сердце. Потом спросил дедушку, помнит ли он, как его зовут.
— Не мели чепухи! — проворчал дедушка еле слышно.
— У него инсульт, — заключил папа.
Через час приехал доктор и сказал то же самое. Он хотел отправить дедушку на самолете в больницу. Но дедушка вцепился в свою койку.
