– Нет, господин Асфиксия! Нет! – я вскочил с пола и бросился к телевизору, как будто мог ему помешать. – Не делайте этого!
– Сделаю, мой друг, сделаю.
Он подошел к Каролине, которая начала биться в истерике, разжал ей пальцы левой руки и одним движением отнял ей мизинец.
– Нет! – закричал я и рухнул на колени, закрыв глаза и слыша ужасные вопли раненой девушки.
– Да что же ты так кричишь, дура, – как-то неуверенно прокомментировал господин Асфиксия, словно сам испугался того, что сделал. – Это всего лишь один палец. У тебя их еще девять на руках и десять на ногах. Еще девятнадцать пальцев, слышишь? Замолчи же, слышишь?
Я вновь открыл глаза и увидел, как он оборачивает какой-то тряпкой или носовым платком окровавленную руку Каролины, кричавшей и мотавшей головой от нестерпимой боли.
– Ну ты так голову себе оторвешь еще до десяти часов, глупышка, – говорил господин Асфиксия, и я ясно слышал в его голосе попытку успокоить самого себя. – Девятнадцать пальцев еще у тебя! Девятнадцать! Что, так больно? – Он встал и повернулся ко мне. – Что делать-то? Что она так кричит? У нее их еще девятнадцать, – и он поднял с пола отрезанный палец и поднес его к самым глазам.
А я и слова вымолвить не мог. Только смотрел на этот кошмар и слезы лились из моих глаз.
– В общем, Мой Друг, – растерянно продолжил этот чертов маньяк, опустив руку. – Подсказку я вам дал, мотивацию тоже. Игра началась. И если вы не успеете к десяти часам вечера, то на вас ляжет обвинение еще в одном убийстве.
Он достал из кармана пульт и через мгновение экран погас.
Я сидел на ступенях старой и заброшенной деревянной церквушки, которая уже давно перестала принимать своих прихожан-лютеран, и, судя по всему, осталась стоять здесь как одинокий и довольно грустный памятник архитектуры. Стояла она на той же обширной поляне, на которой я оставил Инцитата, только в значительном отдалении от того места, где я, лежа в траве, испытал такое обманчивое и кратковременное ощущение благодати. Я пришел сюда из дома господина Асфиксии, пришел уже ни от кого не прячась, и потому, как это часто и бывает, никто не обратил на меня никакого внимания; да и вообще, весь это благополучный район с этими картинными домишками сам казался напуганным словно самой возможностью, что кто-то вроде меня может пошатнуть местное благоденствие, и предпочитал оставаться запертым в самом себе.
Пришел я сюда в совершенном опустошении, и не имея не только представления, что делать дальше, но не имея к тому и никаких сил, и, что самое главное, особого стремления. Не знаю, сколько я просидел на этих деревянных ступенях под навесом и спиной к двери, просто глядя на поляну, бесконечно омываемую дождем, на полосу реки, на лес на ее другом берегу, и позволял своим мыслям самим петлять и вилять в моей голове в любом направлении. Они с радостью послушались, и как будто вырвались из плена последних семи дней и принялись уносить меня короткими бросками в те моменты моего прошлого, о которых, как я думал, я уже и забыл. Все это были моменты незначительные и непримечательные, но неизменно веяло от них каким-то уютом моих безмятежных прошлых дней, словно голова моя таким образом пыталась хоть немного обезболить душу. Я прекрасно понимал, что мне стоит напрячь все свои силы и сконцентрироваться на подсказке, которую мне дал господин Асфиксия, но никак не мог сосредоточиться.
Инцитата не было видно, когда я пришел сюда, да я бы и не стал больше его использовать, хоть нога моя вновь заметно распухла, но при этом болела в меньшей степени. Вот уже и солнце начало клониться к закату, вот уже и последняя сигарета оказалась в моих пальцах, вот уже и времени оставалось всего ничего, а я все чувствовал полную беспомощность, и с презрением к самому себе понимал, что нечего мне противопоставить Необходимости в самый критический момент. А значит слаб, значит просто заносчив и горделив, значит без особых способностей и без козырей в кармане.
– Так она и умрет, а тебе придется жить с этим, – прошептал я сам себе. – И ведь прекрасно будешь жить. Как Мученик. Будешь спасаться от боли и собственной ничтожности в крохах этой игрушечной благодати, которую тебе будет подкидывать Необходимость в порыве самой презренной жалости. Нет, никогда тебе не достичь того горизонта событий, до которых добрался Ричи.
– Меня поминаешь? – вдруг услышал я за спиной тихий голос.
Я вздрогнул и, подняв голову, увидел его самого.
– Как? – ошеломленно произнес я.
– Звал ты меня, вот и пришел, – ответил он и присел рядом, бросив на ступеньки свой рюкзак.
– Ты вновь следил за мной?
– Никогда я не следил за тобой, – усмехнулся он. – А только шел, когда меня звали. Ну, как успехи? – спросил он, помолчав.
– На грани, – ответил я.
– Ты сам этого хотел.
– У меня такое ощущение, что я на выпускном экзамене, и именно провалив его, в общепринятом понимании, я его и сдам. Такой вот парадокс.
– Ты прав. Так оно и есть.
– На кону жизнь безвинного человека.
– У каждого свой экзаменационный билет. И он может быть самым разным.
