–
Разумеется, его с позором отстранили от всех расследований, хоть и не стали предъявлять обвинений в провокации трагедии в трущобах, приписав ее местному сброду, как я понимал, главным образом для того, чтобы был повод к решительным действиям в их отношении. Но огласка, которую получили подвиги агента Дно, вряд ли сулила ему похвалу от начальства, хотя с его умением забывать неудачи, думаю, что уже в самолете он думал о будущих успехах, оставив тридцать семь мертвецов в своем бесславном прошлом.
Так я простоял минуты три, которых мне хватило, чтобы узнать, чем все кончилось, и во все это время люди, находившиеся в зале кафе, не произнесли ни слова. Только смотрели на меня так, словно во мне был их путь к спасению. Я повернулся и отворил дверь, чтобы выйти наружу.
– Прости, – услышал я низкий и покаянный мужской голос.
Я не обернулся и вышел. И тогда все они вышли следом за мной, и каждый из них, сначала тихо и покорно, а вскоре уже громко и надрывно просил у меня прощения. Я шел по мокрому тротуару, грязный и больной, хромающий на одну ногу, а позади меня скапливалась толпа, и неотступно следовала за мной.
– Прости нас, родной ты наш.
– Мы любим тебя.
– Не ведали мы, что творили.
Они кричали и простирали ко мне руки, кто-то даже падал мне в ноги, они забегали вперед и заглядывали мне в глаза, в молитве складывая ладони на груди. Они рыдали и проклинали сами себя, они клялись мне в любви, они пихали в мои карманы пачки денег, так что уже через десять минут я решительно мог забыть о тех восьми тысячах франков, что оставил Мученику. Нет, я не собирался отказываться ни от их денег, ни от их слез. Все это было тем, чего мне так хотелось в эти минуты. Все это было человеческим. Все это рождало в моей душе горький восторг причастности к этому шабашу, распаляло меня, заставляло собой гордиться и искать счастья в этой ничтожной любви. А ну, скажите мне, кто из вас отказался бы на один вечер сыграть роль спасителя и познать всю славу в мире греха, и с головой окунуться в любовь грешников?
– Как тебя зовут?
– Как тебя зовут, ненаглядный друг?
– Скажи нам свое имя, молим тебя.
Я продолжал хранить молчание. Просто шагал вперед, в сторону центра города. А они все не успокаивались и тащились за мной, рыдали и кричали хвалу небесам, молились за мое здоровье и удачу, как безумцы уверяли меня, что теперь я святой. Движение на улице было остановлено, потому что люди выходили из машин и смешивались с толпой, и все это шествие на подходе к Центральному парку начало напоминать парад. Тут я увидел рядом с собой Золотко, очаровательное и жизнерадостное Золотко. Ну, хоть она не проливала слез умиления и глядела на меня со своей лучезарной улыбкой.
– Почему не уплыла вместе с Бешеным? – спросил я.
– Он никого не взял. Сказал, что все мы плохо выпрашиваем его любовь.
– И он совершенно прав.
– Слушай, – сказала она, взяв меня за руку. – Я тут подумала, и решила: ради тебя я не против попробовать в постели что-нибудь новое. Что скажешь?
Я посмотрел ей в лицо, улыбнулся, и звонко поцеловал ее в губы.
– Я приду к тебе завтра, – сказал я. – Завтра.
Она самодовольно улыбнулась, отпустила мою руку и затерялась в толпе. Да, я приду. Мне теперь больше ничего не остается, как ходить к ним всем и выпрашивать у них любовь. А вот и Ублюдок Выродок! В кресле-каталке, с перебинтованной головой, с рукой в гипсе, но по-прежнему в своем стойле, даже в столь поздний час.
Человеческого. Душа требовала человеческого.
– Привет, Ублюдок! – подошел я к нему. – Как самочувствие?
– У меня есть стойло, и это главное, – ответил он, глядя на меня с испугом.
– Разумеется. Я это отлично запомнил. Сделай-ка мне десять хот-догов.
Он покорно принялся выполнять мой заказ, в то время как вокруг нас сжималось кольцо страждущей толпы.
– Как тебя зовут?
– Назови свое имя!
– Я хочу, чтобы моего сына звали как тебя!
Да, имя теперь стало важным. Оно означало подпись. И подпись была необходима.
