Он закружил ее в безумном импровизированном вальсе. Она обвила руками его шею и крепко прижалась к нему. Может быть, прежде чем она скажет ему об этом, они могли бы еще раз заняться любовью. В последний раз.
— Я думаю, что ты делаешь мир лучше, — сказала она и поцеловала его.
Это должен был быть простой поцелуй, но он превратил его в нечто более продолжительное, и когда они прервали его, у нее перехватило дыхание. Он улыбнулся ей в губы.
— Мне нравится, когда ты целуешь меня первой, — сказал он.
— Мне нравится, когда ты запрыгиваешь в окна.
— Я бы запрыгнул в любое окно в мире, если бы это принесло мне один из твоих поцелуев.
Тогда она тоже улыбнулась. Он действительно заботился о ней. Она была важна для него. Ему здесь нравилось. Он жаждал встречи с ней. Он начинал понимать, что Санн-парк — это его дом, а она — его жена.
Она напрасно беспокоилась. Все будет хорошо.
— Ты помнишь тот первый день, когда мы встретились, я имею в виду, тот день в Гайд-парке, — сказала Кассандра. — Знаешь, что я о тебе подумала?
— Что я был невыразимо груб и мне стоило бы побриться?
— И это тоже. Но в тебе было столько энергии, что я вообразила, будто в тебя ударила молния и что эта молния все еще мечется внутри тебя. И самое приятное, что, когда я с тобой, эта молния проскальзывает и внутрь меня.
Он замер на слишком много ударов ее бешено колотящегося сердца, а затем обхватил ее за ягодицы и притянул к себе.
— Что ж, Кассандра, если ты хочешь, чтобы я был внутри тебя…
— Ой! Ты!
Он изобразил невинность.
— Что? Почему виноват я, когда именно ты говоришь шокирующие вещи?
Его прикосновения и поддразнивания разожгли в ней желание, сила которого удивила ее, учитывая, что она уже была беременна. И все же это желание еще и раздражало, потому что она знала, что он делает: он использовал его, чтобы спрятаться.
Он уже убегал.
— Я хочу тебе кое-что показать, — прошептала она, неохотно высвобождаясь из его объятий.
— Миссис Девитт! День на дворе.
— Тише!
Она подвела его к столу, где оставила планы дома. Ее руки были неловкими, когда она их разглаживала, а во рту пересохло. Подумать только, когда они впервые встретились, ей было все равно, что он думает, и она говорила все, что ей заблагорассудится!
Каким-то образом ей удалось развязать язык, чтобы заговорить.
— Я предлагаю несколько изменений в доме, чтобы отразить перемены в семье.
Она указала пальцем, надеясь, что он не заметит, как он дрожит.
— Вот это крыло; мы им не часто пользуемся. Я подумала переоборудовать несколько комнат в квартиру для мамы. Это недалеко от огорода и ее винокурни, так что она может выращивать зелень и иметь свой собственный огород. У нас нет вдовьего дома, но так она сможет уединиться, но одновременно быть с нами.
Он ничего не сказал, изучая бумагу и задумчиво поджав губы.
— А здесь, ну, я теперь меньше занимаюсь хозяйством, так что папин кабинет — я имею в виду, главный кабинет — не используется, я имею в виду, кроме… Так что…
Не было нужды этого говорить. Он смог прочитать надпись, которую она написала: «Кабинет мистера Девитта», а соседняя комната была обозначена как «Рабочий кабинет миссис Девитт», и ему понравилась идея, что они будут работать бок о бок.
Она взглянула на него.
Он ничего не сказал.
Она отодвинула верхнюю страницу, чтобы показать планы спален на втором этаже.
— Когда у мамы будут собственные апартаменты, мы смогли бы переехать в главные апартаменты.
Она провела рукой по чертежам: «Спальня мистера Девитта», а рядом — «Спальня миссис Девитт». Не то чтобы они спали порознь; он пользовался своей комнатой только для умывания и одевания. Она вцепилась пальцами в свои юбки. Он по-прежнему молчал. Он застыл как вкопанный.
— Конечно, я их переделаю, чтобы они стали нашими по-настоящему, поэтому ты должен сообщить мне, какие цвета ты предпочитаешь, или позволишь мне выбрать и…
Она замолчала, когда он прикоснулся пальцем к чернилам.
— Почему? — спросил он так тихо, что она едва расслышала. — Зачем ты это сделала?
Она не смогла понять его вопроса, а его профиль не дал никаких подсказок.
— Ты сказал, что я должна претендовать на это место, так вот, я это делаю. Но наш брак подарил и тебе этот дом, что бы ты ни говорил, и ты должен чувствовать себя комфортно.
— Какая послушная жена.
— Я пытаюсь поступать правильно.
И мы подходим друг другу, — хотелось крикнуть ей. Это правильно. Быть вместе, здесь или в Бирмингеме, или где угодно, я становлюсь сильнее и счастливее оттого, что знаю тебя, а ты спокойнее и счастливее оттого, что знаешь меня.
И тут она вспомнила его слова в Лондоне, когда он сказал, что хочет, чтобы она была честной, а не послушной и вежливой. Быть честной было трудно, потому что, если ему не понравится ее честность, ей некуда будет спрятаться.
Кроме того, она вынашивала гораздо более серьезную ложь, чем эта.
Она ждала, надеясь, что он выпалит что-нибудь вроде «Нет, я хочу по-другому» или «Да, это сработает», и Бирмингем уйдет на задний план.
Вместо этого он ничего не сказал. Он взял страницы и прислонился к столу, уставившись на них, хотя она и не знала, что он там увидел.
