Самое страшное "зачетное" испытание недели ожидало нас именно в этот день, когда я просила у Смерча моральной поддержки по смс, а он встретил меня у остановки. Зачет по эстетико-философских учениям Нового и Новейшего времени начинался в 9 утра, и, судя по всему, должен был проходить едва ли не весь день — препод, по отзывам ребят из параллельной группы, которые уже успели с ним пообщаться ранее, принимал его довольно жестко. К тому же у него был нечеловеческий нюх на самые разные шпоры, а это значило, что списать у него было почти нереально. Нельзя сказать, что этот предмет был безумно трудным: он был даже интересным, но из-за строгости преподавателя даже самый легкий предмет может показаться адским для студента. Поэтому даже мне пришлось учить философия Нового и Новейшего времени очень серьезно: даже ночью я спала пару часов. Именно этот предмет я боялась сдавать в субботу.
Как следует поутешав меня, Смерч пошутил насчет того, что если я не сдам, у меня не будет возможности оценить нашего совместно первого нормального свидания, а затем легко поцеловал меня в губы, заставив скрежетать зубами — сделал на виду у всего университетского двора, заполненного курящим и греющимся на солнышке, народом! Правда, одновременно с моими возмущениями, головастики дружненько подняли вверх листы со словами гимна господину Д.О. Смерчинскому — так они обрадовались этому мимолетному нежному прикосновению его губ.
— Бурундучок, — прошептал он мне после этого, не обращая никакого внимания на то, что на нас уставились первокурсницы-дизайнеры. Я вообще заметила удивительную вещь — да посторонних ему не было никакого дела, как и до их мнения, а вот этим самым посторонним… до него дело было. — Тебе пора.
— Все, иди, — кивнул мне Дэн, доведя до нужно кабинета, около которого уже толпились мои одногруппники. К Смерчу они, кстати, уже привыкли, и всегда приветливо с ним здоровались, как с лучшим другом, а он же весело с ними общался и шутил. — Ты все сдашь.
— А ты куда сейчас, Дэнни?
— К себе, — кивнул наверх он. — Раз уж я здесь, помогу кое-кому. Да и насчет курсовой хочу с научным руководителем поговорить.
— Что, в курсовой тупишь? — Спросила я, все больше и больше нервничая. Зачет надвигался неотвратимо, как смерть к любому живому существу.
— Разногласия с преподом, — покачал Дэн головой, здороваясь тут же с каким-то парнем. — Все, беги, девочка-радуга.
— Кто-кто?
— Бурундучок в пальто. — Он положил мне на щеки обе ладони, склонился и подул на нос, — все сдашь.
На нас оглядывались проходящие мимо студенты и улыбались, явно умиляясь. Да, Дэну всегда улыбались, и от этого казалось, что мир вокруг прекрасен и позитивен.
— Все, Чип, я пошел. Удачи.
— Спасибо. Я напишу тебе потом. Или позвоню.
— Я буду ждать. Ты все сдашь, ты умная девочка. Кстати, девочка, что за последний смайл ты мне отослала? — спросил он.
— Ктулху. — Мрачно отозвалась я.
Он рассмеялся, двумя пальцами послал воздушный поцелуй, одарил еще одним взглядом жадины, у которого отобрали половину запасов припрятанных вкусняшек (в роли оставшихся в его владениях вкусняшек выступала ваша покорная слуга), и удалился, оставив меня нервничать дальше.
— Ааа, это всего лишь зачет, но он будет похуже некоторых экзаменов, — долбила я рукой об стену, в ожидании своей очереди, держа в руке тетрадь с чужими конспектами и пытаясь их читать.
— Все будет в порядке, успокойся, сдашь, — твердила мне Лида, которая сама уже вышла из кабинета, получив заветное "зачтено" в числе сдававших в первой пятерке. Подруга уже поставила себе "кирпич" в деканате, и была официально допущена до экзаменов. А ее двоюродная сестра сейчас как раз находилась в кабинете, на зачете.
— Ага, как я сдам? Блин, а что, если пересдача? Лииида, я боюсь, Лида, что делать? Лииида, я…
— Лучше не бойся, — посоветовали вдруг сзади, — страх всегда притягивает негативные ситуации.
Мы с Лидой синхронно обернулись и увидели стоящего перед нами Никиту. Он, облаченный, как и всегда, впрочем, в элегантную рубашку с закатанными по локоть рукавами, едва заметно улыбаясь, стоял перед нами, засунув руки в карманы светло-серых брюк. Уверенный, спокойный, собранный. Этакий идеал Маши месячной давности. Правда, слегка еще попорченный последствиями той знаменательной драки недельной давности. Впрочем, Клаского это не сильно расстраивало. Да и я, глядя на него, еще яснее осознавала (и делала это с радостью!), что все…. Все! Все, что я чувствовала к нему раньше — исчезло, осталось в той самой Новогодней ночи, растворившись с падающим снегом и в том дождливом вечере в парке, превратившись в поднятую яростным ветром пыль.
