«Затем, что я люблю тебя». Гоняю это признание в голове на повторе бесчисленное количество раз. Глеб Юсупов признался мне в любви. Офигеть!
Правда ответить взаимностью я не успела. После этого признания мы так долго целовались, что губы онемели. Если бы не звонок от мамы, прервавший это безумие, я бы, наверное, сама Глеба изнасиловала. В голове такой шум стоял, что с трудом сообразила, как на телефон ответить:
— Мама?
— Яся, Боже мой, где ты? — плачет в трубку мама и у меня сжимается сердце.
— Я у Глеба, мам, — честно ей отвечаю, потому что врать, как и ругаться, так и не научилась.
— У какого еще Глеба? Яся! Скажи, куда мне приехать, и я заберу тебя! — кричит в трубку родительница.
— Я не поеду домой, мам.
— Почему? — она так удивлена, что даже плакать перестает. — Это из-за Бруно? Он что-то сказал тебе?
Ее голос срывается, и в нем тут же появляются стальные нотки. Мама родила меня, когда ей только исполнилось семнадцать лет. Отец, сын эмигрантов, доучивался на последнем курсе университете и, встретив ее, влюбился. В Дрезден он привез ее уже беременной мной. Его родители не очень были рады такой партии для сына. Еще бы. Мама — сирота, выросшая в детском доме. Еще зеленая совсем, а уже на сносях. Но папа Альберт Крикет, а по-русски Сверчков, был непреклонен. И его родители вроде даже смирились. Поселили молодых в маленькую квартирку и помогали, пока те не встали на ноги.
Папа погиб, когда мне было пять лет. Не помню, что случилось, да и мама не любит об этом рассказывать. Только его не стало. Так же, как и его родителей. Мама в двадцать два осталась с маленьким больным ребенком на руках без средств к существованию. Работала ночами посудомойкой. Мыла полы и делала любую работу, за которую платили хоть какие-то деньги.
Потом подвернулось место младшим помощником, а точнее девочкой на побегушках в одной компании. Там мама встретила Бруно. Маргарита Крикет, красивая молодая женщина, почти еще девчонка. Когда Бруно увидел ее, сразу влюбился. Он тогда только пережил расставание. Его жена узнала, что он не может иметь детей, и подала на развод. Тогда Бруно начал подкатывать к маме. Он так красиво ухаживал. Цветы, подарки, знаки внимания различные ей, а главное мне, что она сдалась. Свадьбу сыграли быстро, а потом Бруно показал свой характер. Нет, он не был ко мне жесток, но полюбить не смог. А мама, хоть и не простила ему этого в душе, на деле своей обиды не показывала. Потому что я сильно болела, и мои приступы постоянно повторялись. Ей просто нужна была помощь в чужой стране.
Она полностью под него перестроила свою жизнь. Стала более респектабельной, утонченной. Прекрасней жены Штольц и представить себе не мог. Но чем больше она старалась, тем больше он от нее требовал.
Если бы не моя болезнь, она давно бы уже ушла от этого человека. Все эти годы она терпела его придирки к себе. Но если он позволял какие-то высказывания на мой счет, Маргарита Крикет становилась грозной, непреклонной львицей, готовой горло перегрызть любому за свое дитя. Чтобы не нагнетать ситуацию, я никогда не провоцировала Бруно, а он взамен полностью игнорировал меня. До сегодняшнего дня!
— Мам! — выдыхаю в трубку, собираясь, как всегда урегулировать и этот конфликт. — Дело не в Бруно. Просто… Я влюбилась, мам. Глеб… Он хороший и… Пожалуйста, позволь мне остаться.
— Яся, милая моя! Ну куда же ты так спешишь? — стонет в трубку мама, но по ее голосу сразу понимаю, что она признает такую постановку вопроса. А потом, тяжело выдохнув, произносит, — ты вся в меня. Такая же наивная дурочка.
— Мам, Глеб не такой…
— Да, да, мой маленький Сверчок. Конечно, не такой. Лучший! — уже даже пытается шутить.- Но если он обидит тебя, я этого Глеба живьем закопаю. Ты меня знаешь!
— Знаю, мам, — улыбаюсь в трубку, — а еще люблю. Ты береги себя. Скоро увидимся.
— Увидимся, моя родная, — тихий выдох и гудки.
Сказать, что мне легко дается этот разговор, увы, я не могу. Но на душе становится чуточку лучше. Из-за всех этих переживаний к ночи ужасно начинает болеть голова. Утыкаюсь носом в шею Глеба, крепко обнимаю и тут же проваливаюсь в тревожный сон. Впереди новый день, и еще нужно решить вопрос с моими вещами. Мне даже переодеться не во что.
Только утро добрым, как оказывается, не бывает. Просыпаюсь я не только от головной боли, но и от ужасных спазмов в животе. Соскакиваю с кровати, бегом лечу в ванную и обнаруживаю, что у меня начались месячные. Сижу на унитазе и готовлюсь разрыдаться. Вот прямо самое время!
В рюкзаке дежурная прокладка, и даже белья запасного нет. Идеальное гадкое утро!
— Ясь, у тебя все хорошо? — слышу сонный, обеспокоенный голос Юсупова.
А меня такой волной боли закручивает, что я даже ответить не могу. Лишь зубы сжимаю и сквозь них тихонько стону.
— Так, я вхожу! — орет уже совсем проснувшийся Глеб и начинает открывать дверь.
— Нет! — кричу во все легкие, с трудом представляя, как я вообще отсюда выйду.
— В смысле, «нет»? Тебе плохо? Ингалятор нужен? Твою мать! Яська, если ты мне сейчас не ответишь, я захожу.
