Консьержка, мадам Фурнье, душевно протянула кисть для поцелуя: Петр Васильевич с первого посещения настоял на церемонии, шутливо обосновав страсть к женским рукам: они передают в широком смысле гармонию женщины – у мужчины рот.
– Мадемуазель, – Петр настоял на обращении («Вы юны – не спорьте!»), он усвоил прием: русским сходило практически все, – я понимаю, отчего Антуан так регулярен.
– Ну что, все готово? – войдя в лабораторию, спросил Антуан у Жюльена, вихрастого, юркого ассистента.
– В общем и целом, – ответил тот, крепко пожимая на русский манер руку Петра Васильевича и похлопывая по плечу. С патроном был приметно суше.
Уткнулись в приборы… Через час Антуан откинул голову, заложив одновременно за нее руки.
– Черт бы вас взял, русских, а ведь все шло как по маслу!
Петр Васильевич самодовольно перекосился на кресле:
– Я предупреждал – чем-то похоже на Робертсоновскую транслокацию.
Давайте скажем прямо, Мари не имела шансов не понравиться. Ее настоятельное сходство с Милен Демонжо – эта актриса угадала Тащилину на самые впечатлительные годы – не то что настраивало, настораживало. Между прочим, когда Петр естественным порядком отметил сходство, чуть скуксилась:
– Иметь подобные плечи… И потом губы – это вульгарно. Бордери пересолил: не поверю, чтоб Миледи могла носить такой рот.
Ее аристократическое обаяние могло очаровать кого угодно. Впрочем, Тащилин достаточно поездил по миру и в некотором смысле был стоек, но здесь симпатия женщины была столь очевидна – пусть действовала общая мода на русских – что не откликаться стало бы неприличным. Как часто случается, такие вещи заставляют озорничать.
В первый же вечер, обедали в ресторане, было рассказано порядочно: родители женщины погибли в океане, яхта подвела, живет одна с небольшой челядью в родовом доме в предместье Амьена (брат и сестра обитают соответственно в Италии и Америке) – с Антуаном давно вместе и обособлено, так удобней – занятия меняла, даже примеряла актрису, но это несносное сходство… теперь увлеклась живописью, ну и, разумеется, музыка, самое основательное, впитанное с детства – о сюите «Дело призраков» поговаривал Марсель Ландовски. Впрочем, тут исключительно по вдохновению, профессиональных притязаний нет. Петр не преминул осведомить: жена занята в филармоническом оркестре, неустанно гастролирует.
– Вы, таким образом, разбираетесь! – возбудилась Мари. – Вам придется слушать мои сочинения. – Сделала непременную оговорку: – Антуан склонен к современной музыкальной эстетике. Думаю, здесь замешан визуальный ряд – это свойственно экстравертам. Вообще, иная энергетика.
– Догадываюсь, Пъётр понимает меня, посиди-ка в нашей профессии, – отбоярился тот.
– Но ты слышал!
– Твое предположение – наш друг конкретно о музыкальных вкусах не выразился. И, безусловно, теперь уже не станет.
Петр изловчился:
– Я провинциал по духу. В целом мне ближе мелодическое основание.
Мари щелкнула пальцами:
– Вы подтвердили в расписании сеанс моей музыки.
Она с Жиро состояла в шаловливом соперничестве – это наторенный Тащилин отметил машинально: в окончательное подтверждение тот выдал собственную исповедь. Викт
Выяснилось, что Мари с Антуаном едва ли не единственно совпадают в идеологическом аспекте – впрочем, расходились в отношении Маастрихтского договора – где-то леваки («вот он – интерес ко мне», мелькнуло у Петра): Шпенглер, Тойнби, Сартр до сих пор умещались на пьедесталах (Мари была знакома с Симоной де Бовуар, урок личной жизни великой женщины, как убедится Тащилин, пустил корни). Особенно Жиро с охотой рассуждал:
– Странно уповать на справедливость. Откуда получить таковую, например, в любовных отношениях. А дети – умеют только требовать. Десять миллионов долларов, которые платят за Пикассо, говорят не о его мастерстве, а о излишестве у людей. О том, что человечество давно способно жить сносно. Но людская природа подобного не допустит… Расслоение уже в трехкратном размере – в сущности, показатель преступности власти как таковой. Однако власть и есть бог… Собственно сказано: не просите у бога справедливости, иначе он вас накажет.
Вы как хотите, но в прическе Мари угадывалось нечто от Элен, подружки Фандора. И вообще, дивная женщина – ее уже было достаточно, чтоб сполна оценить Францию.
Отличная поездка в Жапризо. За рулем сидела Мари, Тащилин расположился сзади, стрекотала в унисон роскошному мерседесу:
– Ах, взгляните на ласточку – предвещает дождь. Вы вольны спорить, но затяжной дождь имеет прелесть, нахмуряет печаль, мечтательность. Мечта – сущность бога, так, кажется, сообразил Толстов…
– Толстой.
– Анна Каренина прелесть, я была влюблена в нее в пятнадцать лет.
– В нее или поезд? Пятнадцать лет – шикарный возраст в смысле суицидофилии. – Это, дело ясное, Жиро.
