– Ты несносен, убери перчатки с панели. Французы любят русских женщин, во всяком случае, это заметно по громким творческим именам. А знаете почему, на мой взгляд? Женщина вообще алчна, и это самый въедливый оценщик, однако русские еще и чувствительны, значит, объемны, что почти противоположно французской чувственности, то есть прямолинейности. Пьер, вы не находите? Впрочем, люди науки не различают женщин, – Мари наклонилась и сбросила с панели приборов перчатки Антуана.
– Сколь ты пряма, – наклонившись подобрать и кряхтя, прокомментировал Жиро.
– Ты совершенно меня игнорируешь.
– Имей совесть.
– Имею. Пользуюсь по умыслу. Пьер, вы верите в совесть?
– Мы – материалисты, душа годится не совсем. Но верить во что-то надо. Словом, да.
– Анахронизм, подмоченное понятие, вообще говоря. Европа всерьез увлечена правами человека – здесь, и впрямь, смыкаются основные принципы, обусловливающие расположение субъекта в социуме.
Жиро лениво сподобился:
– Все-таки право неразборчиво, обязанность конкретней… Кстати сказать, женщины живут дольше оттого что непосредственны. Порядочность противоречит человеческой природе.
– Зачем ты это произнес?
– Вношу лепту.
– Оставь свой лепет…
– Чудесный вид… – балансировал Петр. – Послушайте, в замке есть баня? Как хотите, но в бане человек истинно демократичен.
Жиро:
– Французы заражены комфортом и стилем, баню не просто внедрить в перечень. Потом у нас мягкий климат, а вы – северяне. И вообще, соглашусь с Мари, психофизиологическая амплитуда русских размашиста.
– Как вы ловко подметили – размашиста. Вот и домахались.
Мари снисходительно улыбалась:
– Пьер, вы обещали показать фото вашей супруги.
Тащилин достал карточку.
– Хм, странные глаза. Марианна, так кажется? Она действительно пользуется диоптриями или очки аксессуар? Знаете, я бы посоветовала другую оправу. Ах, какой странный взгляд… Это ваша дочь? Прелесть.
– Пятнадцать лет, между прочим. Карениной, вы знаете, не особенно впечатлена. Есть еще сын, старший.
– Филармонический оркестр, говорите…
Ехали в усадьбу Мари, сидевшую на берегу Атлантики. Природа, особенно от Амьена, была живописной и разнообразной, периодически мельхиором посверкивала река Сомма, выверенная дорога юлила меж холмов, обросших кучерявыми рощами, нелогично переходила в тягучие, населенные беспорядочным множеством вереска, дрока равнины с аккуратными стадами коренастых коров. Первое побережье, вдоль него ехали достаточно, периодически увиливая, оказалось невзрачным, широким, с многочисленными проплешинами мелководья, галдящими стаями птиц, меловые скалы, причудливо украшенные седым мхом, угрюмо и отвесно тянущиеся, источали равнодушие. Да и море ни то, ни се – бесцветное, с безвольной рябью, сулящей озноб. Впрочем непритязательность отлично возмещали аккуратные под дреды виноградники Лануа (здешний совиньон считается тонким), куда путь забрался будто ненароком. Пиршествовала готика – во всяком поселении торчал собор, островерхие дома, обросшие плющом, большие трубы, балконы с ажурными решётками, тащило стариной.
Душевно посидели в местечке Виль-Этьен, Мари завезла намеренно, ресторатор, лауреат звезды Мишлена – его заведение входило в Красный гид, надо понимать, имело известность и за пределами Пикардии, посетители не переводились – отпетый шарманище, личность во всех отношениях замечательная и, естественно, огромный приятель Мари. Право, еда состоялась отменной, местные трюфели в исполнении Гастона Дервиля, толстяка с обманчиво сердитым лицом, и его манеры – он так аппетитно размахивал руками и закатывал глаза («О-о! Рюско тобарищ – колинька, молинька…» – Гастон ударился в пляс) – именно снискали лавры. Жиро деликатно следил, как отнесется русский друг к кассису и двум сортам вин – Тащилин не разочаровал уж тем, что красное употребил на белое.
Не грех отметить, по ласточке Мари оказалась права: с вечером дождь спутался тесно, но в небольшой и старинный, казавшийся мрачным замок угадали до него. Вокруг расположился престарелый лес, он добавлял приятное ворчание. Собственно, и запущенность, лежавшая на всем, доводилась к месту. В трапезной зале убранство было трогательно смешанным: резные, испещренные морщинами поставцы (на одном забавно сочетались последних марок светильники со старинными вазами, кувшинами и статуэтками из янтаря и нефрита, на другом в модной подставке гнездились высокие фужеры и прочая утилитарная посуда) и современные стулья вокруг обширного стола, громадный, закопченный камин в лопнувших изразцах и рядом автономные калориферы, поблекшие гобелены и нелепый портрет принцессы Дианы; потрескавшиеся витражи, где часть цветных стекол была заменена обыкновенными. На обеде присутствовал местный кюре, господин де Мозенод и его дочь, Люси – ухоженная и живая, густая кайма ресниц симпатично охватывала безукоризненно синие зрачки, впрочем, широкая юбка со сборками сидела несколько забавно, не доставало чепца – подружка детства Мари. Люси пристально глядя, русские здесь, на севере, пожалуй, были в диковинку, интересовалась:
– Что вы любите?
