— Как скажешь. Я между прочим даже с первой городской договорился, если кто спросит — Вадим лежал этой ночью там, и ему нельзя говорить после операции ещё сутки. — Женька шумно выдохнул и тяжело откинулся в кресле, снова засветив синяк во всей красе. — И когда этот дурдом уже кончится?
— Как только перестанет коптить небо Владимир Сергеевич, — нараспев ответила я, завершив с уборкой осколков и поставив полный совок возле журнального столика. Присев на краешек подлокотника кресла, озабоченно нахмурилась: — Умеешь ты перевести тему. Что там с этими твоими кредиторами-авторитетами? Твою мать, как будто в девяностые живём!
Женька невесело усмехнулся и сгрёб в охапку мою ладонь, согревая её своими — наш привычный жест, от которого так теплело в груди.
— Так эти и есть — пережитки девяностых. Я так-то и не сильно много у них занимал, тысяч тридцать…
— Полагаю, не рублей?
— Естественно. Но мастерская в гору не пошла, я решил отдать попозже, тут ещё банки наседали. Так эти засранцы мне счётчик включили. Требуют теперь какую-то бредовую сумму, но я больше чем брал точно отдавать не собираюсь. Обойдутся, шавки поганые, — он вскинул квадратный подбородок, как поруганная невинность, и я обречённо прикрыла глаза:
— Хочешь сказать, что эти уроды получат от тебя тридцать тысяч и благополучно отстанут? Слабо верится.
— А ты поверь. Юль, у меня тоже друзья есть, я не пальцем деланный. Закончим это дело с «Райстар», и сразу им отдам, но ни копейкой больше чем брал. Они и так по факту больше получат, сейчас доллар в два раза дороже стал.
Кажется, он говорил серьёзно. По крайней мере, верил, что сможет разрулить ситуацию. Я печально улыбнулась уголками губ и мысленно прикинула оставшуюся в тумбочке сумму. Это были деньги на крайний случай, на возможный побег. Отдав их я буквально отрублю себе пути отхода. Но одного короткого взгляда на Женькин синяк хватило, чтобы принять единственно верное решение:
— Ничего ты не будешь ждать. Вдруг они снова заявятся? Хочешь, чтобы тебя начали прижигать утюгом? Сиди здесь. Дам я тебе твои тридцать тысяч… или около того, — без лишних раздумий встав на ноги, я пошла к лестнице, краем уха слыша в спину приглушённое «спасибо, Чип».
А мне не казалось, что делала нечто благородное. Украденные купюры, которые и не были моими. Не мой дом, не мои шмотки в гардеробе и дизайн стен, который не нравился мне. Не знаю, почему это всё стало заметно только теперь, когда я сама начала хоть как-то следить за чистотой. Но остаток вечера после того как уехал с деньгами заметно повеселевший Женька грозил стать кошмарно тоскливым.
Со двора выкатилась скорая, светя мигалками. Я щёлкнула пультом, закрыв за ней ворота, и устало прислонилась затылком к входной двери. Конец мая, ночь была совсем тёплой, а мне казалось, что с улицы веяло зимним морозом по босым пяткам и неприкрытым короткими шортами коленям.
В прихожей братец оставил дедушкин деревянный мольберт — старый, местами с каплями въевшейся краски. Мы знали, что такая вещь стоила как настоящий антиквариат, да ещё и принадлежала довольно известному в узких кругах мастеру-дворянину: Женька бы выручил хорошую сумму, продав такое вместе со всем достоянием Валицких. Но счёл нужным оставить память… Как у меня остались от бабушки старинные серьги с янтарём.
Подхватив мольберт, я не без кряхтения затащила его в гостиную, и как раз кстати: с кухни слышалось бурление закипающего чайника, поставленного не мной.
— Матвей? — осторожно позвала я, слегка смущённо прислонив свой немного странный презент к стене. — У меня для тебя кое-что есть.
Он с любопытством выглянул из кухни, а увидев за моей спиной мольберт застыл с приоткрытым ртом. Ещё не наполненная кипятком кружка в его руке заметно дрогнула.
— В смысле — для меня? — неуверенно уточнил он глухим шёпотом, как будто я могла ошибиться.
— Ну а кто у нас тут ведёт кружок юного художника, я что ли? Могу отдать Вадику, конечно, но думаю, он больше оценит жирную живую индюшку, — неуклюже отшутилась я, как можно незаметнее пятясь к дивану.
Ой, не нравилось мне это его замешательство. Сразу поселило в разделявших нас метрах воображаемую огромную и неповоротливую розовую слониху: по крайней мере, ощущалось ровно так. Выдавливало воздух из помещения и заставляло краснеть от неловкости.
Матвей мотнул головой, медленно подобрался к мольберту — как будто это ядовитая змея, которая вот-вот схватит за нос. Я окончательно стушевалась и пробормотала:
— Ну, он правда не новый. Тебе же неудобно рисовать на стойке, вот я и попросила Женьку… Это дедушкин. Пользуйся.
Всё, конец красноречию. Горло сжалось, и чтобы скрыть волнение, я улеглась на диван, скрываясь за его спинкой. Дрогнувшими пальцами нашарила пульт и включила оставленный на паузе сериал. Вот так, идеально: как будто мне глубоко плевать, и вообще, может хоть на дрова выкинуть этот мольберт.
