Я боялась дышать и шевелиться, чтобы не сделать хуже ребенку. Тело все больше затекало, но слабость и все та же туманность в сознании давила и постоянно кидала в сон. Постоянные капельницы и осмотры. Врач обещал перевести в палату в ближайшее время. Может там будет не так одиноко. И я снова проваливаюсь в посленаркозный сон и просыпаюсь от того, что кто-то гладит мою руку.
Перебирает пальчик за пальчиком и подушечками ведет по коже. Мне и глаза не надо открывать, чтобы понять, кто это. Его аромат я не спутаю ни с чем. Но я, правда, не хочу этой жалости сейчас. Он игнорировал меня месяц. Показывал, насколько как человек я ему безразлична, а как девушка, которая его бросила — ненавистна. Намека не подал, что что-то можно вернуть, а теперь сидит тут и жалеет.
Я же просила не приходить. Это сейчас так эгоистично. Ему хочется. А мне сейчас хочется спокойствия. Он будет извиняться, а мне что — страдай и нервничай теперь? Но он не пытается разбудить меня, а я не показываю, что не сплю.
Наши воспоминания перелистываются в памяти, как странички ежедневника. Сложно забыть те яркие ощущения, но больнее от того, что я сама вырвала в тот день остальные страницы и закончила эту историю.
Я наклоняю голову чуть в сторону от него, как будто во сне. На самом деле мне просто надо, чтобы он не увидел, как слезинка оставляет след на коже. Он продолжает сидеть, мягко и равномерно поглаживая мою руку. Я утопаю в этих колыханиях и нежности. Все, о чем я успеваю подумать, прежде, чем снова провалиться в дрему, что сегодня пятница, а по пятницам он куда-то уезжал. Но не сегодня. Хотя может он просто устраивал себе выходной.
Когда просыпаюсь, его уже нет. Зато в гости заглядывает тетя Нина.
— Смотри, что я принесла. — Она приоткрывает пакет и дает заглянуть внутрь. Медведь, которого я купила тогда. — Врач сказал, что тебя переводут в палату скоро. Но ты задержишься в больнице минимум на месяц. Давай создадим тебе тут уют, как дома.
Я тяну руку, чтобы забрать мишку, но тетя качает головой.
— В реанимации нельзя, когда в палате окажешься, тогда достанешь.
— Может я могла бы и дома лежать?
— Может и могла бы. — Она улыбается и поправляет мне одеяло на ногах, — но ты после операции, к тому же мне спокойней, если ты будешь под присмотром врачей.
— Вы говорили им? — Я ловлю ее взгляд, чтобы понять, зачем он приходил.
— Говорила, как и обещала. Я с ними обоими поговорила, отдельно.
— Только он все равно пришел.
— Вот Мишка, — поджимает губы, — я ему устрою. Обещал же, что не пойдет. Что он сказал?
— Ничего, пожимаю плечами, я сделала вид, что сплю. Давайте не будем о нем.
Я хочу у нее спросить про Алису, но догадываюсь, что она скажет. Конечно, она сожалеет. И я не хочу быть злопамятной, но я-то помню, как сказала ей последнюю фразу, что съеду с ее квартиры. А она не возражала…
— Вам все равно надо будет поговорить с Мишей, когда ты будешь чувствовать себя лучше. Лера, а у тебя правда не было денег на жизнь? Миша с Алисой начали анализировать твое поведение. Он как-то сам собрал все и понял, что у тебя происходит.
— Это он может, когда захочет. Только раньше его что-то не интересовало это. Но у меня действительно не было денег. Отец все забрал и заблокировал карточки.
Все и так уже всё знают, поэтому скрывать и врать просто надоело.
— Кстати, ты еще у него работаешь. Он сказал, что тебя никто не увольняет. Поэтому, когда будешь готова, можешь продолжить работать из больницы. Просто он разделил работу. Но ты по-прежнему работаешь у него и ему нужна твоя помощь. Думаю, он сам тебе все расскажет.
Я не знаю — радоваться этому или нет. Деньги лишними не будут. Жить просто так за чей-то счёт я теперь не хочу. Я ведь почти тридцать лет зависела от отца, а потом оказалась там, где оказалось. Поэтому больше зависеть от кого-то не хочу.
— Я подумаю.
— Ты же помнишь, не горячись, — усмехается она, улавливая мой настрой.
— Угу, я уже сделала огонь поменьше, но могу добавить газку в любой момент.
Что-то у меня под подушкой тихо вибрирует и я запускаю туда руку, чтобы в итоге найти свой телефон. Миша пронес его сюда и спрятал мне под подушку. Я не хочу, но все равно улыбаюсь.
А на экране все еще горит сообщение. Оно от Алисы. Она как чувствует, что я думала о ней.
— Кто там?
— Ваша племянница.
— Я с ней говорила и пожурила, что она так себя повела тогда. Она очень расстроена и тоже переживает за тебя. Ваша ошибка в том, что вы не говорили. Обе бросали друг другу шар помощи с разных берегов и никто не заботился о том, что он может упасть и уплыть. Если ты когда-нибудь захочешь ее выслушать, а я уверена, что ты, как бы не была обижена, все равно простишь ее, — не ври ей. Это будет горько и болезненно, как противное питье, неприятное на вкус, но эта правда излечит вас. Ей я сказала то же самое.
Ее слова бьют мимо цели. Потому что я устала от всего этого. Все так запуталось, что я боюсь, что мы не сможем понять друг друга.
— Я пока не готова. Не знаю, зачем мне это надо. И нужно ли нам обеим? Я устала подстраиваться под чьи-то ожидания.
