В первый же день им выдали форму: шорты с рубашками, гольфы, пилотки и распределили по парам: мальчик с девочкой, чтобы они так на линейку ходили, в клуб, в бассейн и в столовую. Ребята в отряде давно уже все друг друга знали, поэтому быстренько разобрались по парочкам. Остались только Антошка и ещё одна девчонка – Верка Седых, некрасивая, худая, и почему-то ужасно жалкая. Встретишься взглядом и сердце сжимается, а почему сама не знаешь. Стали они везде парой ходить. Антошка Верке всякие анекдоты травит, та ей в рот заглядывает. Верка в этот лагерь уже не первый раз ездила, поэтому в курсе была, кто с кем в прошлом году дружил, кто кого на белый танец приглашал, кто с кем целовался, так что скоро Антошка знала про всех всё, а они про неё ничего.
Никогда прежде она в таком странном положении не оказывалась. Всю первую неделю её не покидало ощущение, что от отряда её отделяет невидимая стена. Подойдёшь к какой-нибудь девчонке – нос воротит, к группке подойдёшь – молча отходят, как от завшивевшей. Нельзя сказать чтобы такое положение очень уж ей нравилось, но до поры до времени она крепилась, думала: стерпится – слюбится.
Как-то раз, перед отбоем, когда Антошка одной из последних в умывалке зубы чистила, Катька Дымова, которая у них в отряде была председателем и одновременно самой красивой девчонкой, спросила:
– Ты чего это с Седых дружишь? Разве не знаешь, что мы ещё в прошлом году ей бойкот объявили?
Антошка обрадовалась, что Катька с ней заговорила, но, поскольку рот был набит пеной, лишь промычала:
– Похэму?
Катька презрительно сощурила зелёные, как виноградины, глаза и сказала:
– Потому что она воровка.
Антошка так и застыла со щёткой во рту.
– Не может быть!
– А ты дружи с ней побольше. Она и тебя обворует. Ты новенькая, мы против тебя лично ничего не имеем, но ты поставила себя против коллектива. Объяви Седых бойкот, и мы будем с тобой дружить.
Упавшим голосом Антошка сказала:
– Она же со мной в паре ходит. Что ж она теперь совсем одна останется?
– Так ей и надо. Вот мы тут тебе ультиматум написали, держи.
Катька протянула Антошке кусок тетрадного листа, на котором было жирно выведено УЛТИМАТУМ, а на обратной стороне был нарисован череп с костями.
– Даём срок до завтрака.
– А если я откажусь? – Антошка почти с отвращением представила себе умоляющие Веркины глаза.
– Пеняй на себя!
После этого разговора, не смотря на то, что была уже в ночнушке, Антошка подошла к Веркиной кровати и сурово сказала.
– Пойдём, разговор есть.
В Веркиных глазах метнулся страх, но она покорно встала и, ни слова не говоря, поспешила за Антошкой к выходу.
На улице было ещё светло, до отбоя оставалось всего пара минут и в любой момент их могли застукать, поэтому, не мешкая ни секунды, Антошка отвела Верку к забору (в этом замечательном лагере ни рощицы, ни кустов каких-нибудь приличных не было) и спросила:
– Это правда, что про тебя говорят, что ты воровка?
Веркины и без того влажные глаза стали несчастными как у больной собаки. По ним Антошка всё без слов поняла, но опять спросила:
– Правда это?
Опустив голову, Верка кивнула.
– Почему? – спросила Антошка.
– Они со мной дружить не хотели.
– И что же ты украла?
– Конфеты.
– У кого?
– У девчонок.
– Много?
– Все.
– А как они узнали?
– По фантикам.
Собственно большого преступления в том, чтобы залезть к кому-нибудь в тумбочку и спионерить одну две конфетки Антошка не видела. У неё самой в Комарове пионерили, да и сама она иной раз не выдерживала конфетной бескормицы. Что в этом такого? Хочется же. Но вот чтобы все украсть? Антошка молчала. Не глядя на неё, Верка спросила:
– Ты теперь тоже мне бойкот объявишь?
Антошка хотела сказать, что надо, мол, подумать, но почему-то сказала:
– Дай слово, что никогда больше этого делать не будешь.
Размазывая слёзы по лицу, Верка радостно закивала. Антошка вздохнула, схватила её за руку и, как два привидения в белых ночнушках, они понеслись к корпусу, где у входа их уже поджидала вожатая:
– Это что за безобразие? Вы где были? Седых, ты почему плачешь?
– Ольга Пална, Вера цепочку потеряла, мы её искали, – сходу соврала Антошка.
Вожатая встревожилась:
– Нашли?
– Нет.
– Золотая?
– Медная, с красным камушком.
Вожатая облегчённо вздохнула.
– Ну это ещё куда ни шло. Быстро по кроватям. Завтра объявим уборку территории, может и отыщем твоё сокровище.
В палате было уже темно, девчонки делали вид, что спят, Антошка легла и несколько минут беспокойно ворочалась, представляя себе, как завтра из-за её вранья всех заставят убирать территорию, но утром Ольга Павловна про своё обещание так и не вспомнила, зато девчонки в столовой обступили.
– Ну что, объявляешь бойкот?
Как можно жалостливей Антошка попросила:
– Простите её, девчата, она ведь и так уже раскаивается.
– Мы тебя предупредили: не объявишь, с тобой тоже никто дружить не будет.
Антошка вздохнула и шепнула обречённо:
– Я лежачих не бью.
