На руках у Нины Никитичны плакала безутешная маленькая Моисеенко, а в коридоре за руку с матерью им встретился заплаканный, но успевший уже перемазаться шоколадом Гусев. Оказалось, его родители ехали к нему не на общем автобусе, а на собственном мотоцикле с коляской, да вот не доехали. Всего в километре заглохли, так что отец остался на дороге грязными по локоть руками копаться в нутре блестящего, как стрекозиное брюшко мотоциклетного мотора, а мать за сыном пешком пришла.
"Ну вот, привела тебе, Никитична, своё сокровище – уж ты не взыщи. Эта на югах прохлаждается, а ребёнок тута один мается. Да ещё и мой приехал, как снег на голову. Уж я тебя потом отдарю по-свойски, в обиде не останешься", – извиняющейся скороговоркой басила Катька Бориска, подталкивая Антошку от двери, словно боялась, что Нина Никитична вдруг сейчас возьмёт и передумает, но та невозмутимо сказала: "Где одна, там и двое, – и хитро подмигнула, – беги-беги уж, молодуха, штаны тока от радости не теряй".
Исплакавшаяся Моисеенко скоро уснула, а Антошка поиграла с самой лучшей в группе куклой в "дочки-матери": покормила её, рассказала сказку про кота в сапогах, уложила спать, а пока та спала, нарисовала очень красивый рисунок, на котором с одной стороны было изображено солнце, с другой луна, посерёдке звёзды, а внизу она сама с Мурой, у которой к хвосту был привязан воздушный шарик, и мама с чемоданом, в котором лежали подарки. Было тихо-тихо. Время тянулось медленно, будто его сварили в сладкой тягучей сгущёнке. Казалось никогда не кончится этот грустный день, но вдруг дверь приоткрылась, и в неё просунулся сделанный из газеты рупор, гнусаво проговоривший: "Петрова Антонина с вещами на выход, к вам родной дядя приехал, с тёткою".
Она ушам своим не поверила. Внутри аж всё подпрыгнуло от радости. Мгновение, и в дверном проёме показалась долговязая фигура дядьки Кольки и бледненькая мордашка его жены, которую он иногда называет Галкой, а иногда, почему-то, Сергевной. "Ну чо сидишь, как не родная, не узнала? – спросил он, и пока, опрокидывая на своём пути стулья и игрушки, Антошка вихрем неслась, чтобы обнять, прижаться щекой к рыжей щетине, запрыгать вокруг на одной ножке, солидным баском сообщил: "Мы тут это, навестить. Племянница она нам, поэл? Можно забрать?". "Берите, нам вашего добра не надо", – опуская на колени вязанье засветилась глазами поверх очков Нина Никитична, – только на концерт не опаздывайте, а то у нас с этим строго". И вот, стараясь попадать в ногу, Антошка бежит рядом с дядькой по коридору, а еле поспевающая за ними Сергевна тащит многообещающе тяжёлую авоську со вкуснятиной. На крыльце Антошка вспомнила, свернувшуюся комочком на ковре перемазанную соплями Моисеенко и решила, что раз уж она осталась одна неохваченная, то вечером обязательно получит от неё пять леденцов, три ириски и пирожок с черникой.
Дядя Коля – младший мамин брат и Антошка всегда относилась к нему чуть снисходительно, ещё бы, ведь он на целых семь лет был младше мамы. Та уже в первый класс ходила, когда он ещё только родился. Мама любит его, но считает, что он "бедовый, безалаберный, и что жизнь научит его свободу любить", а, когда, поскандалив с тёщей, он приходит в гости с вещами, мрачно ставит перед ним на стол тарелку щей, а когда та пустеет, отворяет дверь в коридор и говорит: "Вот те бог, а вот – порог". Но всё равно дядька частенько ночует у них на раскладушке и страшно, как лев, храпит.
У дяди Коли привычка насвистывать мелодию из "Серенады солнечной долины", которую он раз сто, наверное, смотрел совершенно бесплатно, потому что в детстве был доходягой и пролезал через дырку в заборе за которым крутили кино. Кроме того он то и дело вставляет никому не нужное слово "поэл" и мама говорит, что это у него слово-паразит. Несколько лет назад он завербовался в Сибирь, но через полгода вернулся, и в праздники, когда они с Сергевной, приходят в гости, чтобы съесть у них все шоколадные конфеты, любит порассуждать о том, какие в Сибири, не то что здесь, люди были хорошие, да похвастаться, как они "отлично, поэл" в тайге жили, кедровые орешки пощёлкивали, жаль проклятая болячка подкузьмила. Во время войны, когда дяде Коле было примерно столько же лет, сколько сейчас Антошке, от голода он уснул зимой в сквере, притулившись к гранитному цоколю памятника Сталину. Его спасли, но всё ж с тех пор кости у него болят от ревматизма, так что порой он в крик кричит и, несмотря на молодость, сидит на третьей группе инвалидности и работает на лёгкой работе сантехником в доме культуры.
