Ты размашисто иронизируешь над несколькими наукообразными фразами Кожинова, но каким литературным языком ты выносишь ему приговор? – вчитайся сам еще раз в свои собственные слова:
«Хотя суждения его весьма ограниченны и совершенно не снабжены порывами ощущений русского характера…», или «Я начал возражать его симпатиям…». Прости меня, но если бы я не знал, что ты от макушки до пят русский человек, то, прочитав такое, имел бы полное право заподозрить, что эти пассажи вышли из-под пера «пахнущего чесноком» одессита.
Ты пишешь о том, что Ю. Кузнецов, ушибленный Кожиновым, настолько утратил поэтический слух, что написал: «Как Иванушка во поле вышел»:
«Русский же, русский поэт, – негодуешь ты, – русскую сказку в ладони взял и «каки», – где же слух русский?!»
А где же слух русский, когда ты в той же статье, цитируя свое стихотворение: «Зверя не буди, не гневай бога», не боишься, что к тебе придерется какой-нибудь словесный законник и скажет: «По-русски, Валентин Васильевич, надо писать «не гневи», да и «Бога» – с большой буквы, как раньше все большие русские поэты писали».
Русский язык – такой бесконечный то темный, то светлый лес, что даже мы, его родные дети порой в нем плутаем… Если уж великий Лермонтов позволил себе: «с свинцом в груди», – то будем хотя бы в мелочах снисходительнее друг к другу. Впрочем, я и сам сейчас к тебе по пустякам придираюсь, в то время, когда в твоей статье есть просчеты посерьезнее.
Очень уж неприятно поразила меня твоя уверенность в неполной русскости или вообще в нерусскости или шабесгойстве Кожинова. «Кожинов пишет, как ест в благородной еврейской кухне», «кожиновская еврейская проницательная практичность», «конечно, Френкеля и Глезера, Рейна и Левинзона, Кушнера и Пресмана, коими он зело озолотил, но раньше том «Евреи и Россия в современной поэзии за 1996 год, выпущенную (так у автора. – Ст. К.) в Москве. Значит, с юности мутили его гениальный ум историка и философа, поэта и критика…». Трудно понять смысл этой темной фразы, но я догадался, что речь идет об участии Кожинова в сборнике «Свет двуединый», составленном не Кожиновым, а М. Грозовским и Е. Витковским из стихотворений в основном поэтов-евреев (впрочем, и неевреи в сборнике тоже есть – А Жигулин и Б. Чичибабин), живущих и в России, и в Америке, и в Израиле.
Кожинов всего лишь навсего написал послесловие, озаглавленное «Короткая реплика в русско-еврейском диалоге». Ты, Валентин, возмущен участием В. Кожинова в сборнике «Свет двуединый». Но я позволю тебе процитировать одно место из послесловия Кожинова, ради которого, на мой взгляд, оно и написано.
«Дезик в свое время преподнес мне свою лучшую, на мой взгляд, книгу «Дни» с порадовавшей меня надписью: «Вадиму – человеку страстей, что для меня важней чем человек идей, – с пониманием (взаимным). Где бы мы ни оказались – друг друга не предадим. 1.03.71. Д. Самойлов». Но прошли годы, и мне показали публикацию «поденных записей» Дезика, где именно 1.03.71 начертано: «Странный темный человек Кожинов»… И еще одна – не датированная запись: «фашист – это националист, презирающий культуру… Кожинов, написавший подлую статью об ОПОЯЗе – фашист». (Самойлов Д. Памятные записи. М., 1995. Ст. 431).
Так что, вопреки твоему утверждению, Валентин Васильевич, будто Кожинов своим послесловием «зело озолотил» имена еврейские, я считаю, что он не озолотил участников сборника «Свет двуединый», а наоборот – обнародовал (в примере с Самойловым) такое свойство еврейского менталитета, что этот сборник уместнее было бы назвать «свет двоедушный».
