В конце концов, осатанев от постоянной присяги моих коллег в толерантности и политкорректности, я поднял обе руки и Виктор Ерофеев, сменивший на председательском месте немецкого профессора, дал мне слово. Понимая, что слушать меня будут невнимательно, я прибег к своего рода провокации и произнес магическое для аудитории имя – «Мандельштам». Ушки на макушках встрепенулись, а мне только этого и надо было.
– Все крупнейшие поэты и писатели России советской эпохи, – сказал я, – были творцами авторитарного склада. Они страстно искали истину в последней инстанции. «Поэзия есть чувство правоты», – говорил Осип Эмильевич. «Трагедий не вернуть», – горевал он в воронежской ссылке, – но, мечтая о причастности к Большому стилю эпохи, продолжал: – «…но эти шевелящиеся губы, но эти губы вводят прямо в суть Эсхила – грузчика, Софокла – лесоруба…»
России своими, – продолжал я, – историческими и географическими просторами естественно и неизбежно делает своих сыновей и пасынков великими, укрупняет чувства всех чужестранцев, прикасающихся к ее тайнам. К Василию Белову в его родную Тимониху время от времени приезжает известный японский литературовед, профессор, интеллектуал. Первые день-два он просто сидит на лавочке возле избы, молчит, крутит головой, вглядывается в бесконечные лесные дали, пересеченные реками и ручьями, исчезающие из глаз за горизонтом, за краем земли… Вживается в иной мир, как водолаз на глубине постепенно, – чтобы кессонная болезнь не настигла. – приспосабливает душу к иному, нежели в перенаселенной Японии, давлению среды… Этакий японский маркиз де Кюстин… Разве что не может сказать словами Мандельштама: «Уведи меня в ночь, где течет Енисей, где сосна до звезды достает».
Кстати, у Мандельштама есть стихотворение «К немецкой речи», где поэт вспоминает бога по имени Нахтигаль – соловья, своеобразного покровителя немецкой поэзии:
Бог Нахтигаль – дай мне судьбу Пилада
Иль вырви мне язык, он мне не нужен!
Поэт, который жаждал быть пророком, мечтал о судьбе античного героя, повторявший вслед Пушкину слова о «вырванном языке»… что сейчас бы с ним случилось, если бы он услышал наши филистерские размышления о «толерантности и политкорректности» – да он бы проклял нас либо умер от огорчения «за великое племя людей»…
Произнеся все это в микрофон я поднял глаза и оглядел аудиторию. Мои слушатели смотрели на меня с недоумением и жалостью. В их глазах было какое-то брезгливое сочувствие, как будто я публично совершил некий неприличный поступок: и согласиться со мною нельзя, и сделать вид, что ничего не произошло, – невозможно… Словом, история, происшедшая во время прощального обеда у фрау Урфф, как бы повторилась.
Совсем недавно, увидев, как в какой-то телевизионной программе Виктор Ерофеев, уже весьма немолодой человек, с усилием (видимо, преодолевая остатки совести и стеснительности) прочитал отрывок из своего сочинения, наполненный развязной порнографической лексикой, я плюнул и выключил телевизор. Но в этот раз выступление пожилого отморозка заинтересовало меня.
