Вот текст этого когтя, вымазанного смолою, полностью (я в лихорадке, читая по телефону, какие-то скобки не разобрала, опустила); со всеми знаками препинания:
«Дорогая Татьяна,
я понимаю, громоотводы и амортизаторы необходимы. Надо было на ком-то сорвать все, в чем я не виноват. Однако выбрать надо было меня. Правильно выбрали, безошибочно, как многоопытный комиссар собственной безопасности (злом на зло я, действительно, никогда не отвечал и не отвечу). Но я люблю Вас и хотел бы, чтобы Вы заботились о своей безопасности в другом и по-другому.
Это у Вас пройдет.
М. б., Вы еще раньше решите написать мне. Тогда попросите, пожалуйста, Валентину[77] передать письмо из рук в руки. Я вернусь в последних числах октября.
Ваш (подпись) 12.Х.77».
Тут – прежняя смесь: трусости и угроз. (И это «приглашение к переписке» – и боязнь, что письмо пропадет или будет кем-то прочитано без него, что ему боязно…)
Вот что такое «многоопытный комиссар собственной безопасности» – видимо:
1) первое мое письмо (к-е Вы читали) есть, конечно, только срывание абстрактной моей ярости; он не принимает его на свой счет и даже, как «великий гуманист» понимает и прощает («Это у Вас пройдет». Он и по телефону, и по-всякому это твердил);
2) «правильно», с «многоопытностью» я «выбрала» громоотвод («безошибочно»), т. к. не раз его оскорбляла (по столь же абстрактным, стихийным причинам), а он ни разу на меня не доносил («злом на зло я, действительно, никогда не отвечал и не отвечу»); я – многоопытна, то есть – в знании его полной безопасности для меня;
3) но есть вещи (люди) для меня действительно ОПАСНЫЕ, и он, любя меня, меня предостерегает: он «хотел бы», из любви этой самой, чтобы я «заботилась о себе в другом и по-другому» (о своей «безопасности»).
Эта речь – только о В А С.
Он чует или учуял (чутье у него, в самом деле, и вообще песье), что я могу прибегнуть или прибегла уже к Вам.
И вот он «предостерегает» меня, как старый, верный, жертвенный друг, в чьей безобидности и доброте я «многоопытно» уверена, множество раз уверялась…
Вот и вся МУДРОСТЬ!
Все это совершенно соответствует тому, что я говорила и писала Вам вчера, на тех листках… Той очень, издавна проводимой им политике РАСКОЛА.
За сим – непременно! – он должен будет сообщить Вам, что я – Ваш враг (что Вы – «змею», «пантеру» и прочую хищную пушнину «на груди пригреваете»; ну, и понесет – по всяким возможно «больным» точкам; стихи Ваши тоже непременно «оплаканы» им будут – в «предвосхищенье» моей злобной, поэтоненавистнической «нападки», ну сами понимаете: все, что он наплетет, я предвидеть не могу; но это будет и всякое «бабье лепетанье», и вопль «Гоголя» о России, и кровавый скрежет любви его к Вам, вообще – ко всей ЧУЖОЙ поэзии, ибо он – человек Божий, Алексей,
Иов на гноище, святой поэтолюбец…). Он напомнит Вам также, что Вы «многоопытны» в преданности его Вам – кристальной! И что, любя Вас, он «хотел бы, чтобы Вы заботились о своей безопасности» (ну, слово в слово!)[78]… Да, тут скоро запахнет сумасшедшим домом – и ОН будет еще нас навещать там, точно как Слуцкого[79]!
Придумайте, как нам его перехитрить! Тут хитрость – так же нужна, как и «опилки»!
У меня хитрости ужасно мало! (Сережу бы пригласить? – да у него хитрость несерьезная больше, ну, небольшая, «подростковая» разве с Лангустой не сравнить!)
Зачем он сообщает о сроке приезда, не разгадала я. Либо – угроза, либо – «надежда», что к этому времени «у меня – пройдет»?
Но этот срок все равно меня не устраивает: я могу не успеть статью… Пусть бы он погулял по тропикам!
Страх (или легкая паника) в нем все же передо мной есть: пришел вчера и большой конверт почти со всеми моими бумагами, которые я требовала.
(Он пел, как ему «больно расставаться с ними» – и мне и «Валентине», – и вот: почти все!..
В том числе – моя заметка:
«ОБ ИДИОТИЗМЕ».
Она – очень интересная.)
Вы говорите, я не знаю его оборотистости? Но – зато – я знаю, с его слов, что Вы – «всем обязаны ему». Он «вывез Вас в Грузию и Литву – а то Вы были бы нищим», и многое другое! За некоторых же поэтов он переводил многотысячнострочные поэмы, – чтоб тех спасти, не беря себе «ни копейки. Как можно?!.. Это же товарищеская помощь!» (И: «Люди не прощают ДОБРА. Мне мстят за добро».)
Однако я взялась выплачивать ему по сотне каждую осень… Это, может, и сгоряча (особенно ввиду гнуси нового его письма), но я от слов не отступаю…
Как по-Вашему: а может воспользоваться идеей и написать «Письмо Белинского к Гоголю» и превратить его в первопамятник «нелегальной русской печати» (Ленин)?
Все, сил жалко да лень, а ведь можно бы его написать не хуже, чем я сейчас о поэме «Февраль» и прочем.
(Он ведь так написать не может: у него нет языка, а у нас есть!!!)
Стасик, а что если у него – паранойя?
«Нелегальная русская печать» – это которая нееврейская: только и всего. Ну, и на русском языке, конечно.
