Да, он уверен, что человек его произошел от сатаны (сатана сотворил, когда был пьян; либо – чтоб не так скучно было: бесам – у себя, среди бесов же – скучно очень, и они непременно ходят к людям, причем людей – меньше, чем их, и потому они ими дорожат).
И вот – в каком-то смысле – он и ко мне очень привязан: ему будет СКУЧНО без меня; наконец, мои опилки иногда «сдуваются» в такие узоры (складываются), что – очень интересно. (Как он ни высмеивает любое мое занятие, я ведь вижу, что ему – интересно.)
Вот тут-то и надо не «растаять». Но я уж давно не «таю»! (Плетка!)
Год тому (о Вашей ст. о Багрицком) я была не столько глупей, сколько уверенней в превосходстве (нашем) над саранчой… Ну, и в «победе», к-я все-таки наступит, даже – уже наступила… («Моральная».)
Но я вижу: их все больше, больше; я разучилась так ИГНОРИРОВАТЬ, как умела прежде. Т. е. слишком высокомерные, самоуверенные были опилки!»
* * *
Смотрите, ведь я «разбирала» его письмо[80], как какой-нибудь О. Сулейменов (или Л. Гумилев) список «Слова о пълку…» – «великого гусельника» (если вспомните, это выражение того, кто сравнивает Багрицкого… с автором «Слова…»[81])!
П. ч. мучительно чуял мой нос какую-то туманную, но важную дрянь. И покоя мне не было…
Он нарочно так «аккуратно» написал! Ну, чтоб быть «неуличимым» – и зная, что я способна понять (если хочу) что угодно.
Тут только слово «комиссар» темнит на миг, но и то либо спешка («практик»?..), либо нарочно, для «стиля»… А так: как стеклышко ясно мне!
И я вспомнила всю историю РАСКОЛА. «Я – единственный, кто может спасти Вас от черносотенства!» – вопил он. (Вот для таких случаев он и покупал мясо даже!.. Это означало уже, что он – в ужасе, в панике. Мясо было дважды: вырезка. И был как-то рыночный творог. И раза два – какая-то ягода… Но я теперь вспомнила, что это были дни именно ЭТИХ страстей. Ну, когда, например: «Кому Бог даровал скрижали?! Вам – или мне?!» – вопил. Вслед за этим – подобным – он понимал, что надо явить какую-нибудь черту «как бы славянскую». Например, еду. А иначе – конец!.. П.ч. гнев мой бывал неописуем… Я ему – приблизительно – объясняла, что когда б были живы мои деды… И, кроме того, я всегда твердила, что я, а не он: «Кто – метрополия: я – или Вы?» И что я «и в гробу буду метрополия!» Ну, и т. д. Это надо было бы слышать. Да, все – «божья роса»!)
Он продолжает переписку, дает советы, прощает, жертвует собой, сообщает о планах приезда.
Это же светопреставление!!!
Пожалуйста, давайте его победим!!!
(П. ч. я ведь могу его просто убить каким-нибудь куском мрамора. И тогда его хоронить будет «кавалерийский эскадрон»[82], а Шкляревский напишет стихи «На смерть поэта», а через два года выйдет 2-томник «Воспоминаний» – об Афанасии Никитине (п. ч. его положат «ногами к Индии»)[83].
Шкляревский мог бы написать быстрее всех. Во-первых, начало у него уже есть. Причем такое, которое годится на все случаи: «В клуб не придет…»[84]
Правда, надо будет его попросить непременно употребить выражение: «невольник чести». (П. ч. без этого смерть может оказаться недействительной.) Желательно также, чтобы он изложил все в гекзаметре или близком размере, способном вместить глубь и ширь события.
[В клуб не придет (Александр Македонский), дошедший до Тигра и Ганги, Легкой стопой попирал он Берлин, почку оставил в Двине…» —
и важно закончить тем, что: «Внуки и дети продолжат, толпясь, светлое дело его»…] Я набросала, конечно, самую грубую схему слез.
Так, возможно, лучше сказать: «славное дело» (его), но разве я вправе навязать Шкляревскому меру страданья?
Ах, это все – пошлая шутка, возникшая от отчаянья! П.ч. – вот – кольнула одна опилка: вот что будет (еще): когда (если), когда (уже!) он сделает свою главную гадость мне, – он обвинит в ней Вас; вот чему «учит» еще его письмо, которое читаю я, как Олжас Сулейменов[85]. Теперь (ведь) есть два читателя – он и Вы; он скажет, что «как поэт», «как дитя», «как Моцарт» (озабоченный только «вещью славной!»), со всей чистотой – не от мира сего – показал… Вам… Ах, конечно, – «неосторожно»! (Но ведь взятки гладки с того, кто слушает «трансцендентальный гул» – «Коммунисты, вперед!» то есть…) Но Вы (ибо Вы – по «крови» – «Малюта Скуратов!!!») – да, это Вы – «погубили» меня (воспользовавшись его простотой!).
Я держу с Вами пари – на Спасскую башню Кремля (ну, кто – кому – ее – из нас – проиграет), что он – ИМЕННО ТАК мне представит все, когда (если; уже?) дойдет до всего! (Тому залог – это письмо. Я же знаю его гнусный, паскудный коготь! Он написал это все с длинным, протяжным «умом»! Ну, конечно, я тогда постараюсь зарубить его топором, как «вошь» – процентщицу. (Я все-таки решила, что мрамор – жалко.) Но продаются ли теперь топоры? Вместо топоров всюду лежат их двухтомники (со скромными вступит, статьями о «другом великом лирике»[86], которому подобен первый)…
Его придется убить хотя бы потому, что он отнимает очень много времени. Этот паук еще ведь сплетет тьму всяких тенет (если не убить).
