Эта книга начинается с конца и заканчивается началом. Алекс – писатель и человек без прошлого. Он вернулся в Город, где родился, вырос и жил совершенно под другим именем. Всё, что у него осталось – страшный дар переиначивать людей с помощью таинственного литературного метода и необычная старая сказка о человеке, потерявшем душу, и братьях стихиях – Ветре, Мраке и Снеге, которые отправляются на ее поиски и встречаются со Смертью. Эта встреча предстоит и Алексу, ведь тот, кто безответно любил его мать и презирал отца, задумал отомстить ему, устроив чудовищный эксперимент, во время которого боль вернет ненавистному господину писателю все его воспоминания. Алексу придется выбирать, кому из его близких жить, а кому умереть. Но как он относится к ним? Как к людям или как персонажам? И каково это – отказаться от любимой, когда сама любовь официально запрещена, как и многое другое, а за порядком следит Главный ограничитель, и у него на Алекса совсем недобрые планы.
Алекс поднял голову, вглядываясь в ясное апрельское небо. Шляпа тут же слетела и ползком стала продвигаться к краю пристани. Ее владелец не заметил утраты, а та, влекомая ветром, продолжала движение, пока не ударилась о нос грубого ботинка. Лола усмехнулась, нагнулась за шляпой, отряхнула и прижала к груди. После рассеянно посмотрела на воду и принялась насвистывать старую джазовую мелодию, не весть, откуда всплывшую в памяти. Алекс заметил девушку и улыбнулся. Мотив был ужасно знакомый. Запрещенный.
Как писатель старой школы, Алекс вполне справлялся с несложной задачей воссоздания окружающей местности при помощи слов: «Я поднял голову, вглядываясь ясное апрельское небо. Город будто торопился на свидание. Обычно, угрюмый по весне, сегодня он будто бы сговорился провести часок-другой с Рекой. Та, правда, забыла об уговоре со слишком скучным, как ей думалось, ухажером и утопала где-то в объятиях Ветра. Но Город пока не знал об этой ее ветреной стороне характера и летел, хлопая полами распахнутого пальто, прижимая к груди одинокую розу. Ему так хотелось дышать полной грудью, жить, просто жить.
И любить. Впрочем, не выйдет ничего, не придет она. Да и откуда ей знать, куда приходить? И к кому? А я? Как я пойму, что это она? До чего же все сложно. Ну что ж, не встреча, так не встреча. Все правильно. Не нужно ни на что надеяться. – Алекс вздохнул и провел рукой по коротким волосам, машинально потирая шрам чуть выше виска. Похоже, новая привычка.
– И куда подевалась шляпа? А что, если догнать ту незнакомку?
Странноватый тип вроде Альберта вызывает беспокойство, поскольку, не обремененный большим количеством социальных связей, начинает предаваться вредным размышлениям. Разумеется, о своем одиночестве, а главное о том, во что его облечь. Отсюда меланхоличный вид, плохая производительность и вещи куда более опасные. К примеру, всякая там поэзия или пение, а там и до любви не далеко. Но до любви было, как от почитаемого Алексом моста искусств до квартала безумцев1 пешком в ненастный день, поэтому они с Лолой отправились в цирк. Такой вид развлечения считался приемлемым для молодых людей, хотя и достаточно легкомысленным. Впрочем, не на драму же им было идти? Ведь драмы абсолютно не полезны для здоровья, от них одна сырость и плохое настроение. Подобное неприемлемое времяпрепровождение вполне могло обернуться неприятностями, по крайней мере для Лолы.
Цирк в Социуме считался местом значимым. Огромная арена, окруженная бесконечными трибунами, устремленными ввысь. В выходной день они были, как правило, заполнены. Билеты продавали всюду. Социум поощрял цирк. Искренний смех – лучшее средство забвения. Каждый двадцатидневный отрезок знаменовали премьерные программы. Артисты пользовались привилегиями в отличие от собратьев по театру. Те попросту оказались в изоляции из-за декрета Департамента Ограничения людей от вредных ценностей. Посещать драматические спектакли не запрещалось, но каждый зритель знал, на что идет. И в случае обнаружения, а сделать это благодаря обилию камер наблюдения было проще простого, приходилось нести ответственность перед Социумом. В чем она заключалась практически никто не знал. Пойманные ДОЛОВЦами, как правило, лишались работы и прежнего круга общения. Цирк с этой точки зрения был местом абсолютно безопасным и безвредным.
Лола и Алекс пробирались к своим местам, когда луч прожектора выхватил кудрявую голову, мешавшую детям, сидящим позади. Блуждавшая по лицу улыбка, клетчатая рубашка, застегнутая под самое горло. На все это можно было бы и не обратить внимание, если не знать, что этот человек пришел один.
Алекс случайно проследил взглядом за лучом и замер. Такое случалось и раньше, но не при взгляде на обычных людей. Раньше это происходило, стоило Алексу задумчиво поглядеть в сторону причала. А недавно оно настигло его прямо возле входа в Департамент Истории Социума, где работала Лола. Обрывки воспоминаний, будто вспышки врезались в голову, от чего та начинала невыносимо болеть. Так было и теперь. Он рассматривал лицо кудрявого парня, сидящего неподалеку и тихо стонал, сжимая виски.
– Алекс, Алекс, что с тобой? – Лола сжала его ладонь. – Что, опять?
– Да, выдохнул Алекс. Воспоминания. Они возвращаются.
– Но… Что?
– Он. Вон тот кудрявый. Я его, кажется, знаю.
– Тише, тише… Хочешь уйдем?
– Нет, мы не можем. И еще…
В этот момент лучи прожекторов метнулись к арене, освещая высокую фигуру, закутанную в темный плащ. Алекс побледнел, Лола гладила его руку.
– Ба, он вроде бы приходит в себя.
– Отойди, отойди, Альберт, ему нужно больше воздуха. Развяжи его галстук. – Кудрявый черноволосый подросток потянулся к узлу, затянутому на шее бледного юноши. Тот неожиданно вздрогнул и шумно выдохнул, открывая глаза.
