— Э, дорогая моя, мне уже ничего не может навредить. Царь меня просто ненавидит. Его окружение — тоже. Да и я, скажу откровенно, плачу им той же монетой. Ничего они мне не сделают, пока нога последнего француза не покинет нашу землю. А там, хоть отставка, хоть обструкция — мне уже будет все равно. Я свою задачу на этом свете практически выполнил, остались последние штришки.
— Позвольте предложить Вам, — продолжаю я осторожничать, — если кто спросит про ночной визит, скажите, что обмишурились партизаны, привели какого-то самозванца вместо французского императора. А свидетелей особо-то и нет — вишь какого храпака задают Ваши адъютанты.
Разумеется, я не стала говорить моему собеседнику, что богатырскому сну адъютантов его превосходительства в немалой степени поспособствовал и наш безотказный «Успокоитель», которым Гена, по моей просьбе, успел щелкнуть в направлении полатей широкой печи как раз перед разговором с Бонапартом.
— Милая Вы моя, прямо как родная мать заботливая, — совсем расчувствовался Верховный главнокомандующий, — уж и не знаю, за что мне такая радость выпала — с Вами встретиться. А я ведь даже и не знаю, какого Вы роду-племени. И не буду даже спрашивать об этом. Если бы сочли нужным, давно бы рассказали. А мой ординарец Прохор — он будет молчать как рыба, да и по-французски он не разумеет.
Да, не простой наш генерал-фельдмаршал человек, умный и многоопытный. В разговоре со мной он, как бы между прочим, переходил с одного языка на другой, пока не дошел до своего коронного турецкого. Известно, что многие образованные люди в России владели несколькими европейскими языками, а вот турецкий знали совсем не многие.
Я не хотела ни кокетничать, ни притворяться перед великим мудрецом и честно отвечала ему на том языке, на котором он меня расспрашивал. Только об одной вещи я не стала ему говорить: о том, что явилась из будущего. На этот разговор у нас просто не хватило бы времени.
Услышав, что мои ребята благополучно возвращаются, я поняла, что пора прощаться с главнокомандующим и, вообще, с Россией 1812 года. Но у меня не было ничего, что я могла бы оставить в качестве памяти. Хотя нет, я видела, что моя задумка с мантией, кажется, произвела впечатление.
Правда, несмотря на великолепный внешний вид, это был не натуральный, а искусственный мех, хоть и весьма высокого качества. Конечно, в начале XIX века о таких диковинах и слышать не слыхивали, не то что через два с половиной столетия, когда общественное мнение будет строго осуждать любителей носить шкуры убитых животных.
— Михаил Илларионович, кажется мои помощники возвращаются и нам пора прощаться, — сказала я, — а Вы не станете возражать, если в качестве компенсации за тот вынужденный обман, когда я назвалась Вашей дочерью, я оставлю для одной из Ваших дочерей этот салоп?
— Что Вы, Екатерина Ивановна, я никогда не осмелюсь принять из Ваших рук такой дорогой подарок, — пытался отнекиваться мой добрый хозяин.
— Дорогой Михаил Илларионович, я открою Вам один маленький секрет: это вовсе не натуральный мех, как Вы, наверное, подумали, хоть и выглядит он отлично, — успокоила я командующего.
— Скажите, вот, никогда бы не подумал, — задумчиво сказал князь, поглаживая ладонью белоснежное одеяние, — и где же научились такое делать? Наверное, далеко?
— Да нет же, совсем близко, — ответила я, и тут же прервала себя, — вот, кажется и мои помощники пришли. Прошу Вас: поберегите себя. Особенно осторожны будьте в обманчивые весенние деньки, и, пожалуйста, поменьше катайтесь верхом. Итак, прощайте, Михаил Илларионович, спокойной Вам ночи.
— Прощайте, Екатерина Ивановна, буду помнить встречу с Вами до конца своих дней. А что касается «спокойной ночи», то я давно уже по ночам не сплю. Знаете ли, старческая бессонница.
— Ну, это мы сейчас исправим, — сказала я, и обращаясь к вошедшему Гене с «Успокоителем» в руке, добавила, — будь добр, успокой фельдмаршала часов на пять, а Прохора поменьше — на пару.
Мы устроили поудобнее спящего старого князя и его слугу и вышли во двор. В рощице за околицей стоял наш снегоход, который я, естественно, не хотела оставлять в 1812-м.
Так, вместе со всем имуществом, мы благополучно прибыли на склон горы в Заилийском Алатау, который уже был мне памятен по другим путешествиям во времени.
— Екатерина Ивановна, — заметил, наконец, изменение в моем внешнем виде Коваленко, — а где же ваша знаменитая мантия?
— Витя, ты очевидно говоришь о салопе? Я вспомнила, что есть еще старое русское название для этой одежды и оставила на память Михаилу Илларионовичу для одной из его дочерей. Подозреваю, что он достанется старшей дочери Прасковье, так же, как и княжеский титул ее сыну.
— Так расскажите, как вы доставили Бонапарта в его лагерь? — попросила я.
