В гостиной и впрямь танцевали голубые блики, работал телевизор. Коротконогий журнальный стол по-прежнему был завален тощими рефератами. Правда, лежали они на сей раз почти стопочкой. А вот ноутбук исчез. Его заменила пара кружек и разделочная доска с пирамидой бутербродов.
Сам же заботливый хозяин лежал на диване, вытянувшись во весь свой немалый рост. Одну руку завёл аспирант за голову, а другая безвольно свисала и едва касалась пальцами пола.
Я подошла и поглубже уселась в кресло напротив. Читала где-то, что рискованная поза и глубокая посадка выдают уверенность собеседника. А уверенности мне, пусть и искусственно созданной, сейчас ох как не хватало.
– Ян Викторович, – начала я, поборов внутренние перекаты смущения. – Хотела сказать, что помню... всё. Помню, как в закулисье вы, то есть мы... В общем...
Мифические запасы пороха в не менее мифических пороховницах вдруг с треском выгорели. Я замолчала, а руки сами собой вцепились в плечи, защищая пляшущее сердце от холодной насмешки.
Однако Бранов на мой бессвязный лепет даже ухом не повёл. Блики ночных новостей танцевали по его бледным щекам, а под замершими ресницами затаились тени.
Замерев в кресле, я прищурилась и подалась вперёд. Неужели не дышит? Неужели, пока я, как глупая гусыня в ванне плескалась, Бранище тут...
Осторожно поднявшись, я на цыпочках подкралась ближе. Склонилась над аспирантом и дрожащими пальцами коснулась щёки. Волнение растеклось по телу кипятком и ударило в ноги. Но прежде чем я успела хоть звук из пересохшего горла выдавить, аспирант шумно вздохнул. Сурово свёл брови, а я так и шарахнулась и с размаху плюхнулась в кресло.
Ну и ну... Живой аспирант. Живее всех живых! Дрыхнет просто. Вон даже рот слегка приоткрыл.
Я с трудом сдержала смех облегчения. В носу защипало. Отчего-то перед глазами явственно предстала картина, как я могла бы убиваться над бездыханным Брановским телом, и сердце болезненно сжалось.
Спасаясь от глупых фантазий, я схватила бутерброд с толстыми кусками колбасы и сыра. К чаю не притронулась. Он давно остыл, покрылся будто бы масляной плёнкой, да и о сахаре аспирант позабыл.
Дожевав всухомятку бутерброд, я свернулась в кресле калачиком и бездумно уставилась в телевизор. Правда, взгляд сам собой то и дело возвращался к Бранову.
За всё время аспирант ни разу не шевельнулся! Бедняга... Досталось ему от Хаоса. Уже дважды!
Решив, что такая возможность раз в жизни выпадает, я отбросила смущение и осмотрела каждый сантиметр вытянувшегося на диване аспиранта. Ссадин или иных увечий не обнаружила. Но зато сделала прелюбопытнейший вывод: если не брать во внимание перемещенческие странности, Бранище вполне себе обычный парень.
Вон, даже носки у дивана лежат. Самые что ни на есть обыкновенные!
Несколько секунд я как заворожённая пялилась на аккуратно скрученный клубок, и улыбка сама родилась, заставив зажмуриться и прикрыть рот ладонью.
Странно, но мне казалось, будто в этот воскресный день умудрились уложиться годы жизни! Ещё вчера и помыслить не могла, что на пару с надменным аспирантом попаду в переделку. Но думать о том, что теперь Хаос как по расписанию будет отправлять по мою душу гончих из другого мира, сил не было. Ни на что сил не было. Моргать и то лень!
Но засыпать нельзя. Нужно дождаться, пока стирка закончится. Развешать одежду на батарее...
Как уснула всё в том же кресле, не вспомнила бы и под пытками Хаоса. Кажется, спустя вечность из темноты забытья пробился лишь с мягкой хрипотцой голос:
Затем тепло рук под лопатками, стук чужого сердца под щекой...
Но прежде чем голова коснулась подушки, а плечи накрыла прохлада одеяла, искры эмоций выбили вздох. Меж рёбер будто начиненная нежностью петарда рванула, и влюблённые бабочки в животе вдруг ожили. Забили крыльями и, обжигая огнём вены, устремились туда, откуда их не изгнать даже самой несокрушимой логике – к сердцу.
***
Открыв глаза, я несколько секунд таращилась в потолок. Он был… незнакомый. Даже очертания люстры в полутьме неузнаваемые!
Сердце забилось, разгоняя кровь, а вместе с ней и сон.
Где я?
Тараканы на моей мыслительной фабрике лениво поднимались, потирали рыжие усы и после длительных перекуров-пересудов принимались за работу. Вскоре и первое воспоминание на конвейере прикатило.
Я у Бранова дома. Бог мой, у Бранова-Баранова! Так, а почему?
Вяло перебирая лапками, таракан приволок комок мыслей побольше. В нём, как в вязальном клубке тесно сплелись образы Мишки, его отца и нечеловечески серьёзной Анюты. Острыми углами серпантина втиснулись и слуги Хаоса, выпавшие из сияющей в пространстве дыры…
Я рывком села и прижала одеяло к груди. Зимой сложно угадать, который час. За окнами даже светать ещё не начало, и темнота лихо превращала предметы в жутких тварей. Даже шелест сотен голосов будто бы раздался вновь!
